— А для природы всё гармонично. Если бы львы ели травку, они всё равно были бы для антилопы злом, лишая её корма. Вот только у антилоп нет суда, чтобы судить львов. Сама природа разумно контролирует процесс пищевой цепочки. И лемминги сами прыгают со скал, и львы мрут от голода сильно расплодившись, и антилопы могут осатанеть и встать в круг рогами наружу, своей массой затоптав агрессора. Это частности. Исключительные, крайние проявления. Мы же говорим о некой середине, откуда всё ответвляется, и которая является тем стержнем, вокруг которого и существует цивилизация. У животных всё просто с нашей позиции. Люди не так явно делятся на антилоп и львов. И им нужны законы регулирования. А для закона главное, понять, что есть добро, за которое надо поощрять, и что есть зло, которое надо искоренять. У людей от своей разумности непреодолимая тяга всё систематизировать. Они изучают абсолютно всё вокруг, делают поверхностный, а потом и глубокий осмотр, и, посчитав, что поняли всё о предмете, навешивают на него ярлык. Это лев. А это антилопа. Это собака, а это кошка. Они разные. Собаки ненавидят кошек. И так далее. А случаи, когда собака и кошка дружат, относят к исключениям, подтверждающим общие правила. И так обо всём. Это горячее, это холодное, это синее, а это красное. Это хорошо, это плохо. Это добро, а это зло. И всё. По этой схеме больше не надо задумываться и сомневаться, что зло это однозначно плохо, а добро — однозначно хорошо. Упрощение для всеобщего понимания. Но тут вдруг, время от времени, возникает некая нестандартная ситуация. Это бобр, а это утка. А вот это — утконос. Он имеет признаки и того, и другого. Что же это? Нечто новое. Отдельное существо, которое надо вынести непременно особняком, чтобы не возникало путаницы и лишних вопросов. Это не помесь бобра с уткой, а самостоятельный утконос. И нельзя смешивать во избежание хаоса. Есть утки, есть бобры, а есть утконосы. Есть добро, есть зло, а есть нечто среднее, например, нейтральное равнодушие, называемое нирваной. Но это иллюзия. Самообман. Нет никаких уток и бобров. Есть только утконосы. Каждый неповторим в своей уникальности. И нельзя назвать одного утконоса добрым, только потому, что он больше похож на бобра, а другого злым, так как тот смахивает на утку. Каждый утконос уникален сам по себе. Зло не однозначно плохо, а добро не априори хорошо. Да и нет ничего этого, есть только то, что вдолбили нам с детства. Ещё в книжке: «Что такое хорошо и что такое плохо». А кто станет сомневаться, того быстро приведут в чувство карательные органы. А если он не переходит грань текущего закона, за него принимаются церковники, которые сначала попугают его Адом, где еретику гореть вечно, а потом соблазнят Раем, где львы с аппетитом кушают капусту и вообще все довольны. Что, по сути, если представить, вообще полный абсурд. Счастье есть состояние мимолётное. Нечто, что наступает и проходит. Чтобы было, с чем его потом сравнить. Находиться постоянно в состоянии счастья невозможно, ибо пойдёт привыкание и девальвация этого состояния, нисхождение его к стандарту. К норме. И, как следствие, поиск нового допинга, нового раздражителя. Нового счастья.
— Это вопрос вообще спорный. Про Рай, Ад и прочие составляющие загробной жизни, — не согласился я. — Ни доказать, ни опровергнуть наличия или отсутствия того и другого никто не может. На то и Вера, чтобы верить. Она не может стать уверенностью, чтобы в свою очередь не девальвировать себя. А у нас просто вопрос свободы воли. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Вера — дело добровольное.
— Бесспорно! — горячо согласился в этом пункте мой скорпиончик. — Никто не заставит верить насильно. Но тогда не стоит напрочь отвергать и альтернативное мнение. Упершись рогами в Веру, не стоит слепо идти её путём. Не для того, чтобы мучить себя сомнениями, не для того, чтобы менять саму Веру, если вдруг контрдоводы покажутся вдруг убедительными. Просто, вселенная так многогранна, что имеют место существовать все мнения и все предположения. Ведь человечество непрерывно развивается. Мы вышли в космос, заглянули в микромир, пустили коллайдер, что не мешает всем желающим верить в Бога. Хоть его никто и не видел, и нет ни одного научного доказательства.
— Нет и убедительного опровержения, — парировал я.
