Если в процессе он принимал общение и начинал раскрываться, а не валять ваньку или запираться и дерзить, я мог и снять «браслеты». Если наоборот, то в ход шла проверенная тактика кнута. Я на голубом глазу мог пообещать лишить его всех маленьких благ и радостей, которые в условиях тотальной изоляции и полной несвободы вырастают в великие щедроты. Например, я отменял положенные прогулки. Свидания с возможными родственниками. Передачи от них. Да мало ли у начальника колонии законных административных рычагов, чтобы поломать упрямство строптивого клиента. Так вышло в первый раз и с Афанасьевым, старым сидельцем, косившим под вора в законе, полным беспредельщиком и отморозком в плане уважения к уголовному кодексу.
Он, когда я для профилактики сначала пристегнул его к табурету, замкнулся. А когда понял, что я пытаюсь влезть ему в душу при первой беседе, принялся кипятиться и брызгать слюной, проклиная всеми воровскими богами и суля страшные анальные кары на мою голову. В результате я объяснил ему популярно, что закон тут — я, и все жалобы непременно сойдутся на мне, поэтому цепь замкнётся кольцом и подвижек не случится. А ответ на прошение может идти долго. Так долго, что введённые санкции истреплют и без того рваную душу в лоскуты. Тот ещё похорохорился, не желая терять самоуважения и держа блатной гонор. Только я дальше слушать бессвязные и обидные речи не стал, а покинул его на три недели. И куковал он там, в полной изоляции от внешнего мира, как Робинзон Крузо. «Баландёрам», единственным, кого мог видеть Афанасьев в «решку», когда они передавали полные или забирали пустые миски, ложки и кружки, я тоже запретил вступать с ним в диалог. Промариновав его таким образом, я решил, что клиент созрел и готов к конструктивному диалогу.
Когда створа обитая сталью, крашеной бледно-костяным цветом, открылась, я сразу понял, что не ошибся в своих прогнозах. Он, как филин, резко крутанув головой, вылупился на меня своими жёлтыми рысьими глазами, даже зрачки в которых казались вытянутыми вертикально. Сидел он на кровати, спустив ноги на пол, с голым торсом из-за наступившей жары. Всё тело его, уже обвисшее, морщинисто-складчатое, пятидесятилетнее, покрывали синие картинки татуировок.
Сразу бросались в глаза восьмиконечные звёзды под ключицами, погоны на плечах и огромное полотно во всю грудь — лежащий на щите лев, возле которого примостились мечи, булава, колчан со стрелами, а из-за него торчали вверх боевые хоругви с навершиями-орлами. Лев неприятно напомнил мне моё старое прилипчивое видение, хоть и означал жестокого, но справедливого «авторитета». На погонах родом войск синел пиратский череп с костями, а вместо звания эсэсовские руны «зиг». На левом плече корчилась дьявольская отвратительная оскаленная рожа с рогами и козлиными ушами. «Отрицалово». На правом — непременное ассорти из женского бюстика, игральных карт, шприца, кинжала, рюмки и ассигнаций. «Вот что нас губит».
Все первые, а правильнее, основные или даже проксимальные фаланги пальцев испачканы перстнями. Чёрным квадратом и квадратами с белыми геометрическими просветами в виде пары сходившихся вершинами треугольников, чёрно-белым пополам по диагонали, белым андреевским крестом и фигурным георгиевским, серпом и молотом со звездой и прочая чепуха. Всё это кричало о том, что Афанасьев считал себя осуждённым незаслуженно, прошёл «сучью зону», не подавал руки «ментам», сидел за грабёж и от звонка до звонка. Короче, блатная романтика и сигналы для понимающих эту наскально-накожную живопись ортодоксов.
На запястье восходило из моря солнце, а по предплечьям застыли бегущей строкой шифровки: «ВУЗ» (вечный узник зоны), «ЖУК» (желаю удачных краж), «МОЛЧУ» (моя одержимая любовь и чувства умерли), «ПОСТ»…
Тут я не смог сдержать невольную улыбку от всплывшего в памяти маленького забавного эпизодика, случившегося у нас в колонии на самом деле. На инструктаже заступающей дежурной смены проверяющий до того замучил часовых разными «умными» вопросами, что на очередной его вопрос: «Что такое пост?», вместо положенного: «Всё, что находится под охраной часового» и так далее, тот ему с умным серьёзным видом выдал: «Прости, отец, судьба такая!».
Спины я его не видел, так как повернулся он ко мне полубоком, но знал, что там тоже всё разрисовано плотно. Храм с притвором, колокольнями и кучей куполов, как правило, без крестов. Всё в лучших традициях. И вновь мне вспомнилось, как пьяный Мантик, когда его грузили после какой-то очередной корпоративной попойки, орал во всё горло исковерканную песню мёртвого певца: «Золотые петухи на „очке“ наколоты, только синие они, и не капли золота!!».
Столкновение контркультур. И если мы, те, которые в силе, уже потешаемся над отмирающим мастодонтом «блатной музыки» и сопутствующих атрибутов, то контрагенты её всячески лелеют и хранят. В том числе и прямо на себе, непосредственно на теле. Как дикари Полинезии, откуда и пошла эта мода.
