В общем, кондовый «синий» «урка», напрочь в отрицании к администрации в частности и закону вообще, озлобленный с малолетства и живущий по понятиям, но при этом так и не ставший ни «положенцем», ни «смотрящим». А «в законе» сейчас только ленивые не ходят.
— Здравствуй, Михаил Викторович! — улыбнулся я шире.
— Здорово, гражданин начальник! — он смотрел на меня со знакомым страхом в глазах, хоть и бодрился.
Он тоже ждал решения комиссии. Ждал весточки о своей судьбе. Он ещё не знал, что весть пришла и ответ не положительный. Но надежда не умирала, она искоркой морского планктона проблёскивала в океане залившего глазницы страха. Что ж, не будем пока лишать его этой надежды. Мой козырь лежал до поры во внутреннем кармане кителя.
— Вот, решил тебя проведать, узнать, как житьё-бытьё, какие есть жалобы-предложения?
— Да не гони порожняк, начальник! Ты не за этим пришёл.
Я, стоя, достал из специального небольшого кожаного кофра, висящего на портупее, наручники, поболтал ими у него перед носом. Афанасьев был не глуп, далеко не глуп, и всё понял сразу.
— Поговорить ты опять со мной хочешь. Мозги мне запарить. В душу забраться. Как намедни поп Сергий. Только душа моя тебе — такие потёмки, что заблудишься ты в ней, как серенький козлик в чаще. И сожрут тебя там серые волки, останутся рожки да ножки.
— Не хами, Миша, ты же уже пожилой человек. Это, я так понимаю, вновь отказ? Не хочешь поболтать о высоких материях? Или отец Сергий тебя уже и так приболтал?
— Не люблю я церковников. Сидел тут он, битый час мне «болтунка» запускал. Замучил в доску церковщиной. Все извилины заплёл своим Христом, грехами да раскаиванием. А я тебе так скажу: был у меня знакомый «клюквенник», Яшка Туз. Так он раз влез к одному такому батюшке в приход. Так потом полгода на югах кости грел, «шмурдяком» запивал, да баб лапал. А батюшка погоревал пару месяцев, да потом сменил «Лексус» на «гелик».
— И какой вывод из сего опуса?
— Вывод простой. Не верю я им. В байки их о вечной жизни и покаянии. Не жировали б они так, коли сами верили, что расплачиваться на том свете придётся.
— Так может у них там такая производственная необходимость возникает? Престиж института православия и всё такое?
— Не смеши, начальник! Ты ж сам — не дурак. Понимаешь, что как в этом мире устроено.
— Есть такое. Вот я и спрашиваю, мы с тобой, как люди, поговорим или ты опять в «несознанке»?
— Да садись! — махнул он рукой на табурет. — Я тут соскучился. Хоть развлечёшь меня рассказом, как космические корабли бороздят…
— Могу я узнать причину столь резкой смены гнева на милость? — я присел на табурет, а он залез с ногами на «шконку».
— Курить охота. Ты ж мне «грев» запретил. А у меня курево кончилось.
— Так я могу и отменить репрессии.
— Я не против. Только, — он замялся, — давай без «браслетов». Ты — мужик дельный, с понятием, хоть и «цветной». Я тут ушами слушаю, что там окрест творится, кое-что намотал на ус. Так что с тобой базар держать буду. И не «очкуй», не трону я тебя. Зуб даю. Тут неделя годом кажется. Успел много чего передумать. Как говорят по «ящику», я теперь открыт для конструктивного диалога. Только недоверием меня не огорчай. Я слово держу.
— Поверю, — я сунул наручники обратно.
В камерах планово проводят обыск, так что «заточки» у него нет. А если начнётся возня, часовой, что бродит время от времени по коридору, непременно услышит и среагирует. Тем более, он знает, что я в камере, и усилил бдительность.
Так даже интереснее.
Теперь я опять на пустом манеже с синим вытатуированным львом. Что ж, теперь тут есть одно отличие. Льву придётся играть на моём поле. И теперь пусть он боится и не моргает. Роли поменялись.
Михаил Викторович не производил впечатления крутого резкого бойца. Грузноватый, обрюзгший, уже не молодой, он демонстрировал все признаки последствий своей разгульной воровской жизни. Но и расслабляться сильно не стоит. В его торсе, в жилистых руках, толстых пальцах с заскорузлыми нечистыми ногтями, фасонистыми и длинными на мизинцах, ещё таились остатки былой мощи. Да и смелости ему было не занимать. Пойти с одной «волыной» на троих инкассаторов и всех успешно положить, это надо обладать крепким, как у железного дровосека, «очком».
Интересно, есть там у него «золотые петухи»? Вряд ли.
— Только давай, без лирики. Ты не изворачиваешься, не толкаешь мне «телеги» про жизнь свою трудную, а говоришь по делу и кратко. Я таких, как ты, тут не одну сотню видел и знаю, что все сидели ни за что, что виноваты все вокруг, за исключением их самих, и прочая пурга про Валерия Чкалова. Не вешай мне лапшу, я ведь умный. Твои слова.
— Спрашивай, начальник. Как есть, так и скажу. Что ты знать хочешь?
