А интересно бы было вновь взять и начать применять старые затейливые казни, да ещё делать это публично и в прямом эфире. Как те же китайцы, открыто, на стадионах вместо футбола. Наш русский менталитет как всегда выкинет злую шутку. Через полгода все будут с нетерпением собираться у экранов и на трибунах с попкорном, болеть и орать «кричалки». Новые гладиаторские игры. Вот и всё. Попкорн и кровь. Хлеб и зрелища. Тёмная людская суть за тысячи лет не ушла от варварства и грязи, не смотря на все ракеты на луну, нанотехнологии и высокий гуманизм. А потом и детишки во дворах начнут понарошку «исполнять» друг друга. А то и всерьёз. Культурный уровень трудно поднять, а вот падает он и без посторонней помощи очень здорово. Нет, такого соблазна мы, как прогрессивная мировая ядерная держава, допустить не можем! Нам бы идеалы в массы внедрять. На Марсе яблони сажать и строить старый добрый коммунизм. По Стругацким развивать общество, а не по Донцовой. Идеалы должны быть высокие и неосязаемые. Вроде освобождённого труда, высокой морали и нравственности. А не материализм сплошной, типа, «бабки», «тачки», «шмотки», «кабаки» и «тёлки».
Вот так-то.
Только я верю, что хоть пока рулит второе, мы к первому рано или поздно вернёмся. У нас другого пути нет. Россия вспрянет ото сна, темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа. И братья меч нам отдадут! Короче, достойные вернут себе честь, а я уйду на покой из моего рухнувшего, никому там не нужного узилища. Под общий шумок эйфории. Тихо, по-английски. Ведь, по сути, я, как и мои зеки, тоже тут сижу. Правда, по другую сторону решётки и в более комфортных условиях. Только от этого вид решётки не меняется. Считай, я тут на срок больший максимального, положенного по кодексу. И есть ещё у меня свобода на два выхода. Терпеливо ждать пенсию, считая дни или в омут с головой в увольнение. Ни один, ни второй несовершенны.
Поэтому плыву я по течению, копчу небо и творю свои грязные тёмные делишки. Замаскировался под правильного. Так, что на первый взгляд и не подумаешь. Вроде всё по закону, всё по уставу. А на изнанке — вампир и шизоид. Маскируюсь под обыкновенного. Обыкновенного начальника. Обыкновенного человека.
Обыкновенного палача.
Зазвонил внутренний телефон и дежурный доложил, что заключённый Бондаренко доставлен в камеру. Отлично! Пора посетить нашего насильника и людоеда. Я сунул остатки шоколадной квашни в рот, захватил заодно ответ на прошение нашего убийцы инкассаторов, и поспешил в блок смертников.
По протоколу со мной внутрь камеры вошёл и контролёр. Для страховки. Во-первых, смертники могут и напасть. Во-вторых, такие, как этот маньяк, особо опасны в плане нападения. А масок, как для Ганнибала Лектера, у нас тут не водится. Синеглазый бледный Бондаренко сидел на привинченном к полу табурете за столом, словно собирался отобедать. На шум двери даже не повернулся.
Я прошёл к нему, обойдя стол, встал напротив, так, чтобы оказаться лицом к лицу. Положил бланки перед смертником, сверху катнул слегка вперёд шариковую ручку. Тот смотрел на свои сцепленные руки, вращая большими пальцами. Я не заинтересовал Николая Антоновича нисколько. Он даже не поднял свои фары вверх. Лампа с потолка освещала его светлую макушку, и было видно, как пылинки летают над ней хороводом, цепляясь за «ёжик» волос. Потерял интерес к миру гражданин Бондаренко. Контролёр застыл у него сзади, задрав подбородок, вроде скучая от рутины, но, в самом деле, зорко бдел, ожидая рывка.
Опять кататонический ступор?
Я позвал его по имени-отчеству и фамилии, удостоверяя личность, потом потыкал пальцем в бланки:
— Это ваше прошение о помиловании. Я, как начальник колонии, обязан вам предложить подать его в прокуратуру по надзору, которая отправит его в Верховный совет. Там есть специальная комиссия по рассмотрению, которая решит, отменить ли вам приговор или оставить в силе. Это если вы считаете свой приговор необоснованным. Если — нет, и вы согласны с приговором, мы заполним акт об отказе написать прошение о помиловании, и дело с концом.
— Занятно! — разлепил резиночки губ маньяк. И поднял свои глаза.
Как Вий.
Голубой свет словно озарил моё лицо. Странный и страшный тип. Эти глаза гипнотизировали жертву, забирали на себя всё внимание, топили в ложной открытости и дружелюбии. У жертвы был только один миг, чтобы за этой улыбкой и светом разглядеть тот иней отчуждения и безразличия к её жизни. А потом она тонула в обаянии. Бондаренко мог, когда хотел, становиться очень симпатичным. Как хамелеон, мигом меняющий цвет.
Только я был подготовлен и не пропустил момент. И вся его наивность одуванчика слетела, унесённая ветром знания. Знания о том, что под маской прячется богомол. Хладнокровная и кровожадная тварь.
И он понял это.
Натянулась резина старой маски, настоящего бесчеловечного лика убийцы и насильника. Утратили притяжение фонари, став просто мёртвыми галогеновыми фарами на костистой роже ублюдка. Он теперь улыбался по-иному. Криво и кисло. Ведь он иной. Давно перепрыгнувший черту, отделяющую человека от зверя.
