Когда примитивно организованным людям дают возможность неограниченно думать и размышлять, с ними происходят необыкновенные метаморфозы. Плюс, не дают ничего другого, чтобы отвлечься. Плюс, не дают привычных благ. Плюс, подстёгивают арапником простой, но занозистой мыслишки, что «Наган» уже греется в сейфе и нетерпеливо щёлкает бойком по пустому гнезду. Предвкушает и ждёт. Смотрит, как неумолимо просыпается впустую последний песок их жизни в часах. Переосмысление есть путь к очищению, проходящий непременно через страдания и переоценку. Глобальная ревизия всей жизни, с чувством, с толком, с расстановкой. Никто не гонит. Только стоят за спиной большие песочные часы. И шуршит монотонно-равнодушно песочек. А ревизор этого переучёта является всегда неожиданно. И против воли хочется в последний раз не шельмовать и подтасовывать, а выложить всю чёрную бухгалтерию и снять камень с души. А вдруг этот шанс последний? Вдруг не доведётся больше? Можно банально не успеть. Пропустить момент. Как если выведут вдруг, как недавно Димарика, на санобработку, и не вернут обратно, и говорить по душам не станут более. И ежу ясно, никуда его не перевели для дальнейшего сидения, что обработали его там быстро и надёжно. Вымыли кровью. Чтоб явился он пред очи апостола Петра вовремя, чётко и в срок.
А часы разбили.
— Страшно жить. И умирать страшно. Теперь. Когда всё вот так открылось. Совесть, говоришь? Она это в груди змеёй сворачивается? Давит? Наверное. Тебе лучше знать. Я-то всего троих «терпил» положил, а ты уж небось, десяток бродяг на тот свет отправил безнаказанно?
— Она, родимая. Это я тебе гарантирую.
— И что делать?
— Каяться. Откровенно сожалеть о содеянном. И надеяться, что тебе простится.
— Да уж. Смутил ты меня сегодня. Трудно это осмыслить. Как быть откровенным с самим собой? Это самого себя в ничтожество вгонять. Рыдать охота от горя и бессилия. И зло берёт. Нелегко себя переломить. Правильно поп говорил, гордыня во мне сидит, не даёт голову вниз наклонить, рассмотреть, что истина под ногами, а не в облаках. В облаках только журавли обманщики, да пустота всеобщая. Нет там правды.
— Что ещё ты там сегодня под ногами рассмотрел? — кажется, я нащупал нитку, ведущую к ответу на свой сокровенный вопрос. — Выход то под ногами есть? Лазейка?
— Нет. Спасения нет. Есть только понимание. И не станет мне легче и слаще теперь. Лазейки быть отсюда не может. Только ворота на тот свет. И теперь остаётся после всего того, что я про себя понял, остаток времени смотреть в небо.
— Так там пусто?
— Неправда. Есть там одна птичка. Маленькая, но настоящая.
— Какая?
— Надежда. У меня, конкретно, на то, что передумают они там, на верху, «вышку» мне оставить. И заменят на срок.
Я смотрел на этого матёрого уголовника. Грабителя, разбойника и убийцу. И понимал, что стержень его крепок, хоть и погнуло его моей откровенной беседой. Ведь он сейчас ни капли не рисовался. А действительно рассуждал так, как себе об этом думал. И его стойкость и врождённая настырность иного, нелюдя, выродка, не пускали и не давали ему свалиться в плач и сопли. Не скручивали в бараний рог ничтожества. Он принимал своё ничтожество стоя, с открытым забралом. Мужественно. И лишь надежда, маленькая птичка, питала его и успокаивала. Она теперь была его последним лучиком, соломинкой и спасением от чёрной бездны собственного раскаяния, упав в которую, уже не придаёшь значения своему самоуважению и гордости, человеческому облику и чести.
Там, на дне бездны, катался Димарик, целуя ботинки.
Но скатится ли туда Михаил? Вот вопрос. Теперь это главный вопрос. Что с ним станет, если забрать у него эту птичку? Обрушить ему на голову пустое небо? Выдержит ли стержень? Тут либо всё пойдёт по старой схеме, либо откроются новые перспективы. Ведь тогда надо будет вновь переосмысливать это, теперь с позиции последнего, главного знания. Может, тогда он напоследок сообщит мне, где та заветная лазейка?
Золото моют по крупинке, перелопачивая тонны породы. Моя лазейка как крупинка. Тонну породы я сегодня перекидал. Осталась последняя горсть, в которой истина. И там должна быть золотая крупинка. Непременно. Чутьём старого бывалого старателя, копающегося в чернозёме людских душ, я чую её запах. Я видел её блеск. Она там. Надо только сделать последний промой.
И я встал с табурета, одёрнув китель.
— Уходишь, начальник? — взглянул исподлобья старый сыч Михаил Викторович.
— Пора.
Я залез в карман, с шуршанием вынул заветное письмо. Птичку-надежду. Она затрепыхалась у меня в пальцах, словно её оживило большое последнее чувство моего собеседника. Он так хотел жить, он заставил трепыхаться мёртвую птичку. Пока он не узнал, что внутри, она была для него живой. А я смял пальцами, давя этот бумажный комок перьев, выдавливая из него жизнь, и развернув, прочитал:
— Вам отказано в вашем прошении о помиловании. Приговор надлежит привести в исполнение.
И развернув, протянул открытую бумагу к его рысьим глазам.
