Они повеселели разом, зашевелились, затопотали копытцами, засучили алчными грабками. Премия им нравилась. Она вознеслась из-за моего кресла, сияя золотым светом, как статуя тельца. Это было их материальным воплощением убогих желаний, корявых мечтаний и тёмных вожделений. Премию они любили и почитали больше меня. Золотой свет мирил их со мной, а скорее, просто скрывал меня от их глаз, радуя и делая счастливыми. И только немного портила торжество одна маленькая мысль, что между тельцом и ими есть одно досадное препятствие. Начальник колонии, полковник Глеб Игоревич Панфилов. Нигилист и извращенец. Тряпка и размазня. Охальник, спящий с маленькой ничтожной медичкой, и выскочка с палатой ума, пользы от которого нет никому, а одни неприятности и головная боль. Потерпите, грифы мои подчинённые, лев ещё жив, ещё не падаль. Немного осталось.
Интересно, а им совесть является пред светлы очи? И если является, то в виде кого? Хотя, очи их давно заплыли жиром равнодушия, бельмами заносчивости, коростой чёрствости и эгоизма. Гноятся они двуличием и приспособленчеством, запорошило их мусором дрязг, ссор, нервной усталости и недовольства жизнью. Они не видят не только совесть, им даже не разглядеть мотоциклиста, что стал для меня символом нелепости обмена местами. Они всегда хотят встать на другое место, предварительно выпихнув с него бывшего счастливца. Не понимают, что попадут впросак. Никогда чужое место лучше не будет. Это оно со стороны только кажется более привлекательным, а на деле — раз, и всё меняется к худшему. Это закон.
Но бесполезно надрываться и что-то объяснять, доказывать, убеждать. В ушах пробки из серы раздутого самомнения. В глазах даже не щепки и сучки — брёвна. И брёвна эти уже давно дали корни. Доползли до мозга, проткнули мягкую податливую массу серого вещества, и оно одеревенело. И сочатся теперь по капиллярам и корням желчь недовольства, сукровица злобы, смола ненависти.
Тщета всё и суета сует.
— Георгий Валерьевич, — позвал я зам. по БОРу. — Там сегодня опять нам смертника привезут, я слышал?
— Так точно. Уже телефонограмма пришла.
— Как оформите его, звякни, я схожу, прошение надо ему дать написать.
— Есть, товарищ полковник!
— Тогда всё. Не задерживаю! Всем спасибо!
Они загрохотали, будто лавина стульная с горы пошла. Бабы захмыкали визгливо, бормоча что-то друг другу, не удержались до коридора. Мужики тоже закудахтали басовито. Я взглянул на толстый афедрон меда и вспомнил:
— Сергей! Задержись на минуту!!
Он развернулся, с лица сползала шкурка убитой улыбки.
Когда дверь за последним закрылась, я сказал ему:
— Нарезал я тебе премию от души. Не обидел. На опережение, считай, сработал. Доверяю. Твоя очередь меня порадовать. Есть что?
— Да как сказать, — плюхнулся он на стул обратно. — Ничего конкретного, но имеется несколько интересных моментов.
— Не томи.
— Согласно недавнего приказа из ГУФСИН Министерство озадачило нас установкой дополнительных камер видеонаблюдения. Вчера Борюсик получил партию. Мы с ним пивка после работы попили, и он мне рассказал интересную вещь. К нему сразу же, как он товар разгрузил, наведался Колюжный и обрадовал. Сказал, что знает одного хорошего грамотного подрядчика, который эти камеры быстро и качественно установит. Павлов и рад, не морочить голову с технарями нашими. А Колюжный был так любезен, что обещал все вопросы по режимности и секретности утрясти. Мол, сам их всех оформит и проведёт. Прислугой подсобит. Такие дела.
— Угу. Молодец. Заслужил печеньку. Скоро Афанасьева «исполнять» будем, имей в виду.
— В эту субботу?
— Посмотрим. Может, в следующую. Я завтра решу.
— Ты не тяни, Игоревич. Я знаю, что Калюжный в курсе, что ты Афанасьеву про отказ сообщил. У него ж везде свои люди. Все контролёры прикормлены. Кого за яйца держит, кому крошки со стола скидывает…
— Кто? Андрей свет Евгеньевич? Да он скорее из воздуха геморрой придумает и в задницу контролёру вставит, чем крошкой поделится. У тебя всё?
— Не совсем. Я не думаю, что Евгенич просто так у Афони битый час сидел.
— О как! Откуда ты это знаешь-то? Засекал что ли?
— Я к нашему ботанику, ну, взяточнику депутату на осмотр ходил. Чего-то ему там поплохело. Так вот, когда в блок пришёл, вижу, Калюжный в камеру к Афоне заходит. Меня он не видел. Я — к Иванову. Ничего там у него серьёзного. Просто давление скачет от жары и стресса. Но провозился я с ним минут сорок. Починил его, укольчик поставил, таблеточек отсыпал и собрался сваливать. Слышу — дверь в камере Афони хлопает. Я переждал, пока Евгенич уйдёт. Незачем мне с ним там пересекаться. Вот и думай, что он там у него так долго зависал. Не за жизнь же они базарили по душам? — всё-таки поддел меня в конце Мантик.
Я задумался.
Можно будет напрямую уточнить у Калюжного, но тот отвертится. А если у Афанасьева? Тоже плохой, ненадёжный вариант. Скорее всего, Евгенич пытал Афоню по поводу моего с ним вольного обращения. Морального терроризма. Ладно, информация — великая сила. Ещё поиграем на опережение!
— Спасибо за службу, товарищ Маузер! Родина вас не забудет! — поблагодарил я начмеда.
