А он будто ослеп и оглох одновременно. Смотрел в упор в листок и не видел ни одной буквы, будто я ему на китайском текст подсунул. И слышал я отчётливый набат, который доносили до меня его вибрирующие барабанные перепонки. У него в голове играл реквием по себе. С трудом, тяжело и медленно до него доходил смысл сказанного мной. Как стылая болотная вода подтопляла его сознание, подбиралась к горлу, потом к носу, грозя захлестнуть волной. Это зелёный ядовитый страх травил поток, превращая в отвратительную гадкую жижу. Звериный ужас змеился, сновал ужом вокруг, опутывая руки и ноги. И трупик мёртвой птички-надежды медленно тонул, исчезая в мути и глубине.
А потом мне показалось, что луч света проник в камеру без окон, осветив на секунду макушку Михаила Викторовича. Приглядевшись, я с удивлением и мистическим страхом понял, что его русые волосы моментом посветлели до молочной белизны.
Афанасьев поседел.
А я сжал в руке бумажку, повернулся и неверным сомнамбулическим шагом вышел прочь из камеры. Ничего мне не скажет сейчас Афанасьев. Теперь в его песочные часы кинули последнее ведро песка.
Только я дам ему время. Пусть поживёт ещё пару недель. Я должен «исполнять» по инструкции не более двух человек в месяц. А про разрыв там ничего не сказано. Могу и перенести на удобное мне время.
А Афанасьев пусть поживёт.
Он теперь стал куколкой. И в нём зреет моё золотое зёрнышко. Бабочка, которая созрев, взлетит и укажет мне путь к так необходимой мне лазейке. У него была птичка, а у меня бабочка. Ведь я привык иметь дело с насекомыми, мне они ближе и понятней. С ними надо иметь терпение, а оно у меня в наличии. Я подожду. Тут главное, не торопиться. Таинство созревания нельзя нарушать. Иначе всё может разом рассыпаться, уйти в пропасть безумия и рассыпаться в никчёмный прах, из которого не собрать надежду обратно.
А мне нужна лазейка.
Можно и прекрасное любить постыдно.
Уже больше недели кис в собственном соку мой кокон из уголовника Афанасьева, должного родить мне красивую бабочку-надежду для указания тропы. Общение с ним мне принесло настоящее удовольствие. Мой внутренний вампир получил тот заряд энергии, о котором скулил долгими голодными ночами в клетке с пыльным львом. И ещё радовало, что я успел обойти в вопросе покаяния и исповеди отца Сергия. Хоть он со мной и не соревновался. Одно дело делаем, в принципе, но зачем в мой огород поперёк батьки соваться? Я разделаю клиента, подготовлю, а уж потом — добро пожаловать! Как раз меньше напрягаться придётся, когда уже на всём готовом. А когда наоборот, мне никакого профита.
С утра стоял четверг, и пора было подводить итоги второго квартала. По этому поводу я собрал начальников всех служб и своих замов. В моём кабинете теперь было многолюдно. С обеих сторон сверкали большими и не очень звёздами мои сатрапы и вассалы. Весь цвет колонии.
Зам. по безопасности и охране, полковник Морозов Георгий Валерьевич. Худой и длинный, с измождённым коликой и язвой лицом сорокалетнего, уставшего от жизни спаниеля. Безобидный и тихий, дослуживающий и мечтающий только о покое. Работа утомила его давно и необратимо. Ведь всё на нём! Дежурная часть, «оружейка», вышки, периметр. И за всё несёт на своих согбенных плечах персональную ответственность лично товарищ Морозов. А его подопечные так и норовят сфилонить, смухлевать и всячески подорвать боевой дух и бдительность. И горе это печатью лежит на всём лице, придавая ему выражение стоического мученичества. Да я его и не трогаю без веских причин. Не песочу за мелкие недостатки, не компостирую мозги за «залёты» его «гвардейцев». Не заставляю стрелять в людей. Он и так Богом обижен и стулом придавлен. Не плетёт интриги, и ладушки.
Зам. по воспитательной работе, подполковник Калюжный. Этот ведает всей внутренней «кухней», под ним все начальники отрядов, контролёры и прочий младший состав. Эдакий кардинал Мазарини в серой мантии. Крепкий, спортивный, лысоватый к своим тридцати пяти, с быстрыми тёмными глазками, острым любопытным носиком и шаловливыми ручонками. Настырный, как гиена, с хищной акульей хваткой, умный, хитрожопый стратег. Смотрит в рот преданно, но курится над лысиной невидимый остальным дымок ненависти и сдерживаемого бешенства. Кипит в нём вулкан возмездия, копит лаву компромата, ждёт в смирении своего часа, чтобы грохнуть так, что мало мне не покажется. Свалит с ног и будет бить своего, чтоб остальные боялись. Не путались под ногами и даже не пикнули, когда придёт время дворцового переворота. А пока ломает мне тут комедию верноподданства и лизоблюдства, шут гороховый.
