— Не бойся, тебе всё равно недолго осталось, так облегчи душу! — я уже не всерьёз настаивал, а просто издевался напоследок.
Потому что и так было понятно, что сегодня беседа не задалась. Это мне знакомо. С этим я постоянно сталкиваюсь. Первый блин, он всегда комом. Любой повар скажет. Зато потом, когда клиент хорошенько прогреется на сковородке несвободы, подогреваемый огнём страха и неизвестности, на масле сомнений и под приправой ограничений, санкций и репрессий, он станет гораздо покладистей и сговорчивей. Станет открытым, пушистым и белым, как лунь.
Как стал белым Афанасьев.
Вот тогда я и впорхну к нему в камеру чёрной вампирской тенью, и вопьюсь в уязвимо обнажившийся источник откровения. И потечёт вместе со слезами просветления из него чистая питательная энергия. И тогда я получу то, что искал.
А сегодня — голодный паёк.
Сегодня я лишь терпеливо уронил первые зёрна сомнений в почву, которую заборонит своей косой старуха смерть. И политая едким потом ужаса, заветренная душным сквозняком ожидания, она даст нужные всходы.
Я подожду.
— Исповедоваться я батюшке буду. А ты, полковник, зря тут время теряешь. Мои и свои нервы треплешь. Мне хоть не скучно с тобой словами кидаться. А ты напрасно время теряешь. Не на того напал, — вяло отмахнулся от предложения Дубинин.
— Нет, напал на того, да не тот. Жди, к тебе скоро отец Сергий заглянет, так ему и расскажешь про вред алкоголя и обыденность житейского убийства никчёмной малолетки. Потом сам меня пригласишь, мозги проветрить сменой темы.
— Вряд ли, — серьёзно ответил он.
— До встречи, Дубинин!
Он не утрудил себя ответом, а только покивал головой, одновременно и прощаясь, и фиксируя моё фиаско, и облегчённо ожидая контролёра, чтобы тот снял наручники. Не созрел ещё этот фрукт, дерзок, зелен и хамло. Посмотрим, если ему отказ пришлют. А я встал, развернулся и вышел вон. Прошёл мимо камеры Бондаренко. За ней слышалось глухое гудение баса отца Сергия, перебиваемое скрипучим голосом маньяка. Действительно нашли друг друга.
Я поманил издалека высокого контролёра, а когда тот притопал, сказал ему:
— Дубинина не отстёгивай. Пусть посидит, подумает. Будет стучать и орать, скажи, что скоро к нему батюшка заглянет, поэтому, в целях безопасности снимать ему «браслеты» рано. И батюшке, когда от Бондаренко выскочит, скажи, что Дубинин уже заждался. Пусть он с ним тоже «перетрёт», как сначала хотел. Если Сергий скажет, наручники сними. Священника-то он не тронет, не совсем отмороженный. Потом их мне занесёшь или в «дежурке» оставишь. Где тут у вас новенький?
— Вот тут, — по уставу, не оглашая номера камеры, ткнул в дальнюю дверь контролёр.
— Пошли, откроешь. И дело мне его принеси из «дежурки».
Мы дошли до торца коридора, к последней камере. Дверь открылась, и я увидел нового постояльца блока смертников. И первое, что бросилось в глаза, он не смотрел на меня. Он стоял у дальней стены и разглядывал решётку вентиляции в углу. А на шум открывающейся двери даже не обернулся.
Вида совсем обычного, неприметного и незаметного. Такого увидишь в потоке людей, через секунду забудешь и как выглядел, и во что одет. Роста среднего, шатен, не худой, но и не прокачанный. Среднестатистический обыватель.
— Присядьте, заключённый! — позвал-приказал я.
Он обернулся, мельком вгляделся в меня, прошёл к табуретке, сел, опять развернувшись спиной и положив руки на стол.
А я успел рассмотреть его лицо.
Какое-то никакое. Стандартное. Как на фотороботе. Если разобрать его на «запчасти», смешать с другими образцами, а потом попытаться восстановить, ничего не получится. Обычный овальный абрис, простые, как на наброске подмастерья, губы, нос, не подходящий ни под одно описание. Просто нос. Середина между всеми носами. Не пятак и не орлиный, не римский и не греческий. Лоб правильной ширины, с парой тонких морщинок. А вот глаза мне показались странными. В камере не то чтобы было темно, а просто в неярком свете плафона они совсем не блеснули отражённым светом. Они словно втягивали свет в себя и от того казались чёрными, без зрачков. Как у инопланетянина.
Я постоял в проходе, пока контролёр, метнувшийся за делом, не вернулся. Не спеша посмотрел титульный лист. Кузнецов Олег Адамович, тридцать восемь лет. Как мне. Статья сто вторая, пункты «г», «и». Понятно. Подробности потом прочитаю.
— Олег Адамович, — шагнул я к столу, — я — начальник колонии, полковник Панфилов Глеб Игоревич. Моя обязанность предложить вам написать прошение о помиловании в комиссию Верховного совета.
Он посмотрел на подошедшего меня снизу вверх, но без признаков неравенства положений. Как будто я его просто от дела отвлёк. И никакая эмоция не читалась на пустыне его невразумительного, недостоверного лица. Лишь глаза двумя чёрными маслинами прошлись по мне, как по объекту раздражения. Без досады, без интереса, без надежды и без страха. Просто сканером глазным бесстрастным провёл он вверх-вниз, и опять уставился в стену. И молчал.
— Вы понимаете, о чём я говорю?
— Да.
Голос тоже какой-то блёклый, без выраженного тембра. Как «говорилка», программа синтеза речи.
