— Я подал прошение. Ответ ещё не пришёл. А если придёт, меня помилуют. Ослабьте наручники — больно.
Я молча смотрел на это перекошенное смесью разноплановых чувств лицо и, не стесняясь наслаждался этой гаммой. Этот человек оказывается тоже может чувствовать боль. Причём, сдаётся сразу, хнычет и просит. Не привык к дискомфорту. И в то же время видно, что злится, хоть и не выражает это открыто. Притаился до поры. А вот неприкрытое презрение так и висит прозрачной маской, никуда не уходя даже на миг. Как же он нас всех не уважает, не любит и ненавидит. Смотрит, как солдат на вошь. Да только теперь это выглядит глуповато.
Выдержав паузу, я сказал контролёру:
— Ослабь. Он уже понял, что дёргаться — себе дороже.
Ключ у него был свой, и он профессионально ослабил стальные объятия, сразу выйдя наружу и прикрыв аккуратно дверь за собой. А Дубинин не знал, что это мои наручники и у меня тоже есть ключ. И это правильно, ведь если попытается «быковать», я могу и не позвать того, кто может ослабить мучения. Пусть так думает, это настраивает на позитивный, общительный и покладистый лад.
Ощутив своё новое положение, Дубинин внутренне смирился с временными неудобствами, с видом снисхождения и подчинения произволу. Мол, злобствуйте, развлекайтесь, гады, моё слово всё равно будет последним и веским. И теперь невинно смотрел на меня, ожидая развития ситуации. А я не спешил начинать. Наоборот, хозяином прошёлся по камере, приглядывая удобное для себя место, потом вольно развалился на его кровати, откинувшись назад и почти полулёжа. И смотрел в его глаза, ловя момент, когда тот начнёт нервничать.
— Ты говорить хотел, полковник, — наконец прорезался Дубинин, скорее от того, что в неудобной позе стали затекать спина и рука. — Говори. Я слушаю.
— С чего ты взял, что тебя помилуют? — мне было плевать, с чего начинать, но для разминки всегда нужны общие вопросы.
— Так что? Уже пришёл ответ? — по-еврейски, вопросом на вопрос ответил хитрый Дубинин.
— Нет, — не стал увиливать и нагонять тумана я.
— А чего надо?
— Шоколада, — так же грубо всё-таки не сдержался я.
— В тумбочке возьми, — хмыкнул он, тяжеловесно пошутив.
Скорее всего, у него в тумбочке был шоколад. И он просто издевался, демонстрируя полный контроль за своей нелёгкой тюремной жизнью, где он ухитрился в самые сжатые сроки наладить такой приличный для себя быт, что теперь у него даже шоколад водился. Рыночные отношения при достаточном количестве «бабла» решают почти все вопросы. В его понимании финансы это волшебный эликсир, выручающий в любой ситуации. В той сказке, откуда свалился к нам этот недобрый молодец, «бабло» всегда побеждает зло. И лишь такой зловредный Кащей, как я, самодур и головотяп, оставил его, такого богатого богатыря без «десерта». Но это ничего, он, конечно, помучается, но потом, стоически перенеся все тяготы и лишения, дорвётся до положенного ему по закону.
Закону рыночных отношений.
Только хрен он угадал. Даже если его помилуют, свою «пятнашку» он будет мотать под моим крылом. А уж я позабочусь, чтобы на весь срок, без УДО и амнистий единственное, что бы его развлекало, было его же рукой. Или сморщенным волосатым анусом камерного «петуха», если уж совсем невмоготу. И ещё один нюанс. Теперь времена другие, спокойные и лояльные, но всегда могут найтись ортодоксы, что свято чтут понятия, а с такой статьёй, как у Ильи Фёдоровича, ему прямая дорога к «параше». И теперь уже в свою очередь его «очко» станет весьма людным местом.
— А ты, значит, предприниматель? Бизнесмен? — отвлёкся я от бессмысленной пикировки остротами, и добавил: — Был?
— А что? На жизнь не хватает? — криво ухмыльнулся, продолжая держать марку, Дубинин. — Так давай договоримся, как бизнесмен с бизнесменом. Все только выиграют!
— Позже. Сначала скажи, у тебя много денег?
— Договориться хватит, не «очкуй», полковник.
— Отлично. Тогда скажи, если их куры не клюют, почему ты себе нормальную бабу не купил, а малолетку бесплатно изнасиловал? Экономил?
— Так она сама ко мне лезла. «Люблю тебя!», говорит. «Хочу!». А я откуда знаю, сколько ей там? Они в тринадцать на все двадцать выглядят! Акселератки!
— Ага. И ребро ей от взаимного чувства, заключив в страстные объятия, так поломал, что оно лёгкое пропороло. И в «дышло» настучал, чтобы она тебя насмерть не затрахала. Отбивался, понимаю, необходимая самооборона.
— Полковник, суд меня уже судил, в материалах дела всё есть. Тебе чего от меня надо? — сменил тон на гнусаво-противный, устало-презрительный, Дубинин.
— Шоколада!
Теперь он шутить про тумбочку не стал. Сморщил лоб, отвернулся, всем видом демонстрируя сдерживаемое бессильное бешенство и покорность судьбе из-за стальной детальки на его руке. Ха-ха! Он мечтал поменяться со мной местами! Глупый мотоциклист! Да мой Ад в душе вмиг смоет с тебя всю холёную уверенность, сальную наглость и дешёвые мажорские понты.
А вот я бы не поменялся.
