Только я чувствую, что зря он так уверен. Нельзя недооценивать противника, как и переоценивать. Противника надо уважать. Как себя. И, наверное, любить. Как себя. Тогда есть шанс объективно найти приемлемый выход. В моём случае — тропу. Ведь я постоянно улавливаю разные маячки, вижу проблеск проносящихся светлячков, на миг озаряющих тропку. И вот-вот нащупаю первый утоптанный отрезок, ведущий в лабиринт, где не водятся минотавры, а львы плохо умеют ориентироваться в хитросплетении ходов, тупиков и перемычек. Вот только надо хоть немного оторваться ото льва. Повернуться к нему задом, чтобы разглядеть тропу внимательно. Понять, что перед тобой не обманка, не ложная дорога, а именно заветная тропка. Но лев пока не смежил веки. Он бдит. И поворачиваться к зверю спиной нельзя. Надо дождаться, пока он крепче задремлет, сомкнёт свои вежды, забудется сном. Отвлечётся от моей скромной персоны. Хоть на минуту.
Надо продолжать убаюкивать его. Не спешить. Не делать резких движений. Не издавать громкие звуки. Ждать. Тихонько, на ощупь провешивать направление, щупать каждый камешек, интуитивно обходить тенета и топи. Пока приходится пятиться, но, когда лев крепче уснёт, можно будет развернуться и ударить во все лопатки.
А пока — не буди.
Больше получить из того, для чего я здесь, от этого плачущего в голос людоеда, не получится. Да и не нужно. Не нужно вновь продолжать дёргать зверя за усы. Он уже открылся. Посыпался. Вывернул себя наизнанку. И продолжать топтать это разваленное, поверженное тело, неблагодарное и постыдное занятие. Пора «сваливать». Упорхнуть в форточку не получится, за её отсутствием и невозможностью обратиться в сытую жирную летучую мышь. Да и не хочется. Как и перехотелось выпить.
Только сейчас я заметил, что вновь трезв, как стекло. Весь алкоголь за время беседы испарился от накала страстей, развернувшихся в этой подслеповатой камере. Весь хмель выдавило через поры прессом разительно противоположных эмоций. От ужаса и унижения, до гнева и ярости. Как ураганом унесло. А потом прошлись ещё метлой удивительного открытия двойственности этой неординарной натуры. Только бежать теперь к врачам поздно и неконструктивно. Нецелесообразно. Раз уж они признали его нормальным, не мне это опровергать и не мне решать его дальнейшую судьбу. То, что сделали эти два в одном человека, непременно заслуживает суровой кары. Он и сам это понимает своей светлой половиной. А тёмную надо уничтожать однозначно, как бешеную росомаху. И пусть он написал прошение о помиловании, по своему опыту я знал, таких, как он, чудом выживших после следственных застенков, однозначно решают пустить в расход.
И ещё я поймал себя на новом удивительном чувстве. Тонком, но ярком, как красная ниточка, натянутая и дребезжащая. Раньше я подобных чувств к своим подопытным не испытывал. Мне стало немного жаль ту светлую часть в нем, которая искренне сожалела о творимых тёмной половиной гадостях. Если задуматься, её лишили права управления грубой животной силой. Только она продолжала сопротивляться до конца. Правда, теперь это уже бесполезно. Но, по меркам отца Сергия, должно быть зачтено в общий счёт, в его положительную часть баланса. Надо, кстати, поговорить с отцом по поводу исповеди этого Бондаренко. Тонко намекнуть на то, что в нём остались хорошие качества. Пусть облегчит белую половину своей непростой души.
Николай Антонович уже успокаивался. Он теперь изредка истерично и надрывно всхлипывал, булькая омерзительно соплями, плечи его судорожно вздрагивали, а слёзы кончились. Я встал, отстегнул наручник от табуретки, потом его вторую часть от посиневшего запястья. Оно уже, наверное, онемело совсем. Бондаренко не сопротивлялся. Он ушёл в себя. А мне было пора уходить отсюда.
— Я пришлю к вам священника, — тихо проговорил я на прощание, чтобы хоть немного подбодрить светлый «инь» его начала.
Тёмный «янь» растеряно скрылся в глубокой своей норе и теперь тихо сопел оттуда, ожидая моего ухода. А я не стал тянуть резину, нервировать зверя, и бередить без лишнего повода положительную часть.
Взял и вышел из камеры, хлопнув дверью, чтобы закрыть замок. Потом сам задвинул массивный засов. Прислушался к остальным камерам в коридоре. Везде стояла напряжённая тишина. Они слышали недавно громкие бешеные крики злобного «яня». Они покрывались липким холодным потом, гадая, к кому я приду в следующий раз. Они ненавидели меня.
«Да плевать!» — подумал я и не стал забивать себе голову ерундой.
И пошёл по коридору, в странном двойственном настроении, вроде и весёлый от хорошей работы, а вроде и задумчивый от приоткрытия новых горизонтов. В задумчивости я непроизвольно запел самовольно прилетевшую в голову навязчивую строчку припева забытой песни:
— Ко-ля, Николай, Ни-ко-лай! Не могу я забыть твой ла-ли-ла-лай!
Потом дико оглянулся, поняв, как нелепо и странно это смотрится. Тут нельзя веселиться. Тюрьму раньше называли — дом скорби. Вот и сейчас ни к чему поднимать шум. Надо соблюдать режим тишины и не тревожить совесть.
«НЕ БУДИ».
