На этот вопрос он мне не ответил. То ли посчитал, что я глуп, потому что не вижу очевидного факта, про изначальное несовершенство и извращённую суть основного закона. Из-за которого закон богомолову невинную шалость и удовлетворение естественных потребностей квалифицирует, как преступление и ему приходится скрывать сам факт этой шалости. То ли я нарочно его дразню демагогией и открыто над ним издеваюсь. И ещё, в контраст орущему и брызжущему слюной просвещённому революционеру-подпольщику, пристёгнутому железом к табуретке в неудобном положении, я полулежу и разговариваю спокойным негромким голосом. И не трогаю его пальцем. Это совершенно выбило пробки странному богомолу, то включавшему голубые «фары» и повышающему тон, то приходящему ненадолго в себя и становившемуся почти покладистым и никнувшим от тяжести вины. Втрое ему явно не нравилось, вносило дискомфорт в стройные логичные умопостроения о несправедливости мира, поэтому «крикун», прячущийся внутри был в приоритете. И распоясался настолько, что не сдержал эмоций, захлестнувших горячую голову выше макушки, забыл о наручниках и бросился на ненавистного мучителя.
Меня.
Да только не рассчитал силёнок и траектории. Я лежал так, чтобы ему как раз чуть-чуть не хватило ухватить меня хоть сколько серьёзно. Он сделал бросок с табурета, выкинув вперёд свободную руку, тело пошло за ней в горячке атаки, вторая рука натянула цепь, наручники хрустнули, беря запястье в жёсткий зажим, а инерция и боль отбросили его назад. Он неловко царапнул мне по колену, уже сам подаваясь обратно, поняв всю тщету своих потуг. И я добавил ему прыти и ускорения, просто вскинув ногу и от души впечатав ботинок на всю ступню в грудь. Чтоб выбить экспансивность и отбить желание повторения.
Он издал какое-то полушипение-полувозглас, воздух вылетел из лёгких противоестественно, как из треснувшего футбольного мяча. Взмахнул беспомощно свободной рукой, теряя равновесие от неловко вошедшего в задницу угла табурета, и завалился на спину бесформенным кулём с картошкой. Даже грохот получился воглым и неубедительным. Словно кукла из папье-маше свалилась на пол. Но и лежать в такой позе было совсем неудобно. Руку тянуло и сдавливало сталью «браслетов», выворачивало из сустава, приносило мучение. Поэтому он неловко, но бодро вскочил, испуганно зыркнул уже серенькими невзрачными дульцами глазок, суетно принялся устраиваться на жёсткое сиденье обратно. На груди его чётко отпечатался след моего ботинка. Серый, как и его теперешние глаза.
Как он это делает? Как он меняет их цвет?
Я, как ни в чём не бывало, дождался, пока он проморгается, потом спокойно и размерено повторил свой простой вопрос:
— Зачем ты убил их?
Испуганное лицо Бондаренко совершенно преобразилось. Куда делись все красные пятна? Куда ушёл блеск, цвет и свет глаз? Теперь передо мной сидел просто испуганный человечек, несуразный, нелепый, жалкий, испуганный. Он очень боялся, что я встану и примусь методично лупить его по мордасам и почкам, добиваясь непонятных ответов на свои странные вопросы. Однако я мирно лежал, не шевелясь, смотрел на его метаморфозы и мимикрию, кротко ждал, пока он соберётся с мыслями.
— Не бейте меня, пожалуйста! — выдавил вдруг богомол.
Как ребёнок, ей-богу!
— Не буду, — добро пообещал я. — Так что с моим вопросом?
Бондаренко замкнул рот, диковато озираясь. Он оглядывал камеру, как будто попал сюда впервые, бесполезно ища щель или пролом, куда можно шмыгнуть и спрятаться от неудобных, жалящих вопросов. Но щелей и закутков не было, да и наручник крепко впился ему в запястье. Надо было отвечать. Предупреждение уже чётко вынесено, и бушевать, нести чепуху и придуриваться больше не выйдет. Пора говорить начистоту.
