Я вскочил, непроизвольно смяв и отбросив письмо, словно мне в ладонь попалась оса. Вот значит как! Придётся переводить его в другой блок, к тем, кто просто «чалится», в ожидании «звонка»! Хорошо!! Я его переведу!! Прямо сейчас!! Он у меня этот перевод на всю жизнь запомнит!!!
Дрожа от возбуждения, от ударившего в голову адреналина вперемешку с праведным гневом, от омерзения к несправедливости заоблачных высоких начальников, так вероломно испортивших мне веру в их непогрешимость принятия сановных решений, я выхватил из сейфа револьвер. Секунду смотрел на него, словно забыл, зачем нужна эта стальная штука странной формы. Потом выщелкнул все оставшиеся после «расчета» Афони патроны, оставив его пустым. Пусть, я не казню его, но научу любить жизнь по-другому.
По-настоящему!
Чтоб ценил, думал, взвешивал и не шалил более. Подхватил смятое письмо, запихал его во внутренний карман. Сунул пистолет в кобуру, выскочил из кабинета и помчался к Мантику в медчасть. Пусть помаячит для убедительности. Тот, узнав, что я задумал, решительно поддержал идею, он всегда был за любой бардак, но предупредил:
— Только сегодня пятница, в колонии полно лишних глаз и ушей. Да и Калюжный у себя в кабинете.
— Плевать! Караульная смена в курсе про моё распоряжение насчёт камер. Не должны они слажать. Я-то ближе буду, чем их упырь Андрей Евгеньевич. Забоятся ослушаться. А я потом проверю.
— Тогда погнали! — подхватился упругий, налитой азартом и салом Мантик, для пущей убедительности подхвативший свой «тревожный» медицинский чемодан, чтобы не ломать игру.
Мы мигом промчались до КПП, там я задержался. Вошёл, посмотрел мониторы, напомнил про свой приказ. Контролёры неохотно согласились, что понимают, но из-за этого у них потом «тёрки» с прямым начальством. Я заверил, что они смело могут посылать Калюжного прямиком ко мне, а потом перешёл к финальной убеждающей и вдохновляющей увертюре. Уточнил, помнят ли они, за что сидит у нас Дубинин. Те были в курсе. Тогда я театрально протянул им решение о помиловании и тут же спросил по-свойски об их личном по этому поводу мнении. Те разделили моё негодование и возбудились, как рой диких пчёл, когда я добавил им про взяточника с его смертным вердиктом. Тут они совсем побросали знамёна зама по воспитательной работе и массово перешли на мою сторону. Тем более, что я тут же выложил конкретный план по немедленному торжеству справедливости и розыгрышу насильника и убийцы.
После этого все они с горящими глазами и пламенными сердцами приготовились к действу справедливости. При мне отключили камеры в его боксе, коридоре в подвал и в расстрельной душевой. Оставив одного дежурить и смотреть за тем, чтобы никто ненужный не завалился случайно в блок смертников, они втроём, изображая пусть не полноценную команду из прокурора и представителя прессы, но зато хорошую силовую поддержку, отправились к камере Дубинина, звеня ключами и праведным негодованием.
Когда мы, шумно стуча каблуками и вполголоса переговариваясь, вошли в блок, за дверями камер смертников стояла напряжённая тишина. Все они, замерев, прислушивались, за кем там сейчас идут в неурочный день, что с ним станет и чем это может кончиться? Дежурный смены, здоровенный младший лейтенант, вонзил ключ в скважину камеры Дубинина, провернул с треском. Я тут же стремительно вошёл, когда тяжёлая створа с ветерком распахнулась. Илья Фёдорович изволили лежать, но не спали. Он разлёгся, подложив тяжёлые мясистые ручищи в татуировках под кабанью голову, похожую на Шалтай-болтая, острым концом вверх.
В глазах — тревога.
Не давая ему опомниться, я гаркнул:
— Встать!! Дубинин Илья Фёдорович, тысяча девятьсот девяносто первого года рождения! Статьи: сто восьмая, сто семнадцатая, сто вторая, пункт «е»! На ваше имя получено письмо из комиссии Верховного совета по помилованию! Нам немедленно надлежит привести их приговор в исполнение! На выход с вещами, вы должны пройти обязательную санобработку перед переводом. Быстро!
— Что такое?! — Дубинин привстал, невольно подчиняясь простым твёрдым командам, но, не веря ушам.
Я нарочно завуалировал всё так, чтобы было непонятно, какой же приговор ему впаяли. Тут важна быстрота, стремительность и натиск. А этот «бивень», хоть и спустил ноги с койки, хоть и принялся собирать в пакет свои пожитки, соображать не разучился. То ли был очень уверен в своей неуязвимости, то ли просто оказался толстокожим, то ли тупое носорожье упрямство вытесняло даже страх и панику. Но он тряхнул головой, будто разгоняя липких мушек ужаса предстоящей процедуры, и неуверенно вякнул:
— Покажите бумагу!
— Давай бегом!! — вырос из-за моего плеча Мантик, не уступавший ему размерами. — В д
