И трое дюжих молодцов-контролёров убедительно перемялись с ноги на ногу, своей монолитной группой безмолвно намекая, что не прочь применить силу при малейшей попытке сопротивления и просто нерасторопности. Вот тогда Дубинин и засомневался всерьёз. Он покрутился на месте, проверяя, всё ли собрал, и нарочно затягивая время, чтобы понять или разгадать наш план. Но дежурный шагнул вперёд, ухватил его за плечо и твёрдо придал направление движения. Дубинин впервые сдержанно психанул:
— Эй! Руки! Я иду, иду. Но я не понял, что со мной? Что там решили?
— С тобой всё в порядке, — криво усмехнулся я. — Не переживай, тебе теперь бояться нечего!
— Ты не имеешь права «беспределить», полковник! Тут не тридцать седьмой год!
— Вперёд! — уже грубее толкнул его во всю подыгрывающий мне дежурный.
Дубинина тут же подхватили на руки тычками и толчками двое остальных, сноровисто играя им, как грузчики контейнером:
— Лицом к стене!! Руки за спину!! Стоять!
Дверь захлопнули, путь Ильи Фёдоровича на лживую голгофу начался. Только он пока не знал, что это всё фикция и розыгрыш. Поэтому громко трубно заголосил:
— Это незаконно!! Я имею право видеть приговор!! Что тут вообще происходит?!
Но замолк, получив короткий, незаметный и болезненный удар в печень, отработанный годами тренировок от одного из контролёров.
— Рот закрой!!! Не разговаривать, осуждённый!! Вперёд, двигай! Прямо!
Так, под заботливые тычки и пояснения направления: «Вниз! Направо! Руки за спину, я сказал! Прямо!», мы дошли до чёрной душевой. Вновь его грубовато, но крепко впечатали мордой в шершавую осклизлую стену, надавив для убедительности предплечьем на шею, слившуюся с затылком в одну жирную головогрудь, пока отпирали эшафот. А паника Дубинина начала набирать серьёзные обороты. Что не могло меня не порадовать, ведь в таком беспокойстве он не мог больше рационально соображать, и кульминация обещала стать фееричной.
Мантик щёлкнул выключателем, и обитую резиной душевую залило мёртвым искусственным дневным светом, отчего она приобрела фантастический инфернальный монохромный оттенок. Дубинина развернули и втолкнули внутрь. Я шагнул вперёд, встав на пороге.
— Раздевайся! — приказал я и бросил назад: — Дежурный, мыло!
Тот уже подготовился заранее и протянул мраморно-коричневый хозяйственный брусок, сухой и потрескавшийся.
— Полковник, — начал бледнеть лицом Дубинин, — ты не прав!
— Мойся! — бросил я непреклонно.
Остальные молча жгли его глазами. Своим видом они отсекали нехорошие мысли о попытке сопротивления. И насильник начал сомневаться. По его непроизвольно перекосившемуся лицу можно было читать, как с монитора. Сперва он хотел настоять на своём, и даже попробовать начать драться, но потом сообразил, что если его и, правда привели расстреливать, то запросто могут перед этим лихо и от души помять, а то и покалечить. А это больно. С другой стороны, зачем ему мыться, если его сейчас казнят? Вдруг это просто, в самом деле, такой порядок? Пока не убивают, надо подчиниться, пусть они развлекутся.
И он стянул с себя рубашку с короткими рукавами в синюю мелкую клетку, потом сбросил сандалии, потянулся к ширинке. А лицо его продолжало бледнеть и становится всё противнее. Небритая щетина на этом белом пергаменте кожи теперь походила на то, будто Дубинина обсидели мухи. Нечистое лицо, нечистая совесть, нечисть…
Он оголился, принял от дежурного мыло, с сомнением поднял взгляд на «гусак». Потом с ржавым скрипом покрутил вентили, регулируя температуру воды. Грудь его уже начала обвисать. Ляжкам позавидовала бы любая бразильская танцовщица самбы. А живот кошельком нависал над причинным местом. И повсюду торчали кривые чёрные волосики. Как на плешивой собаке. Да ещё татуировки, жирные и ветвистые, оплетали руки, как лишай.
Вода захлестала его по макушке, намочив волосы, заливая глаза. Он повернулся, принявшись тереть голову куском мыла, то стало нехотя пениться. А Дубинин, заняв тело действием, сосредоточился на ощущениях, непроизвольно отвлекшись. И когда он потерял контроль настолько, что престал оборачиваться каждую секунду, следя за мной, когда мыльная пена натекла на глаза, заставив их зажмуриться, я в полной тишине извлёк свой штатный «Наган». Остальные приготовились к развязке. И я почуял от четвёрки сзади стоящих людей острый запах, похожий одновременно на свежесть озона и нестерпимую резкость нашатыря. Я даже подумал сначала, что Мантик раскупорил свою аптечку, но потом сообразил, что так пахнут напряжение и алчный азарт человекоядных двуногих хищников. Они бы все, каждый, с удовольствием подержали бы сейчас в руках мой «Наган». Потому что знали, что тот пуст и ответственность за убийство на них не ляжет. Только пока оружие в моих руках, а у них остался только шанс на то, что Дубинина переклинит и он бросится на меня с кулаками. Вот тогда они и оторвутся от души.
— Что, Илья Фёдорович, — прервал я тишину, немного смазанную плеском грязной мыльной водицы. — Есть у тебя какое-нибудь последнее желание ко мне?
Тот замер, остановив поднятые руки ладонями на макушке. Не поворачиваясь, глухо прогудел:
