Я повернулся к Дубинину. Сейчас это была развалина человека. От пышущего здоровьем и наглостью свина не осталось ничего, кроме кое-как напоминавшей его внешне оболочки. Да и та обвисла, скукожилась и пестрела красными пятнами, как на особой породе хряков. Слюни стекали с толстых губ, глаза были прикрыты, а сам он согнулся на бок, мелко трясясь и хныча. От облегчения и отпускающего лютого ужаса.
Я нагнулся к нему, стараясь не касаться, крикнул ему в тупое бессмысленное отрешённое рыло:
— Эй!! Илья Фёдорович!! Ты чего расклеился? Помиловали тебя! Заменили расстрел на срок! «Пятнашку» дали! Так что слюни подбери, радоваться надо!
Он услышал, переварил, придал взгляду осмысленность. Но продолжал стоять на коленях, скосившись на бок и повесив руки плетьми. Член его сморщился и тоже обвис. Но хныкать перестал и рот прикрыл, вытянув губы ниткой. Дрожь теперь била его приступами, будто он резко замёрз.
— Одевайся, давай! Купание красного коня окончено. Но то, что тебя помиловали наверху, уважаемый, ещё не значит, что теперь тебя ждёт долгая счастливая жизнь. Тебя переведут в блок «особиков», которые тоже «чалятся» по длинному сроку, — и повернулся к дежурному: — Есть там, у «первоходов» «правильная хата»?
— Имеется, — кивнул младший лейтенант, мигом поняв мой замысел.
Да я и не скрывал:
— Туда его оформляй. Скажи, для них специально подмыли. Насильник малолеток — первый сорт, практически «целочка». Пусть проведут с ним воспитательные мероприятия по полной программе. Научат хорошим манерам и правилам, объяснят житейскую мудрость и укажут истинное место в этом мире. А там уж, как пойдёт. Прощай, «бивень», пиши письма мелким почерком на больших листах. Любую жалобу я рассмотрю, пересмотрю и непременно выкину к чёртовой матери. Удачи на любовном фронте!
Оставив Дубинина на попечение дежурной смены, мы с Мантиком пошли в административный корпус. Того просто разбирало от радости свершившегося представления торжества неформальной справедливости. А мне было не по себе. Ещё одному быку рога обломал, добился своего, а вроде как сжульничал. Объегорил, грязно надругался, использовал грубую силу и коварное вероломство. Да и не раскаялся он, не проникся, а просто обгадился, как животное на бойне.
И вот теперь ему в качестве дополнительного бонуса ещё в камеру, где сидят очень специфичные граждане, каждый из которых совершил своё ужасное преступление, но объединили их в одну «хату» не по этому признаку. У меня хоть и «красная зона», но свой порядок внутри всегда должен быть. И построить его только на «козлах» и «гладиаторах» невозможно. Поэтому, вопреки перфекционисту Калюжному, я велел организовать нечто вроде «ВИП-камер». Не по признаку комфорта, а исключительно по спецконтингенту. У рецидивистов это оказалось просто. Там многие живут по понятиям, чтут «закон» и не прочь бы были перейти на «чёрный» статус. Я им этого не разрешаю, но и на вольности смотрю сквозь пальцы. Имеется у них там и свой «общак», и свой «сходняк», и свои разборки, но только не в масштабах колонии, а скорее локально, в посвящённых кругах. Так, потешное войско из разбойничков и лихих людишек. Им и этого хватает, потому что Калюжный жмёт их нещадно и чутко бдит. Вот они вместе и играют, один в правильного исполнителя наказаний, вторые в «блатную музыку», «коней» и «макли».
А у тех, кто попал впервые, таких «правильных» пришлось долго отбирать. Тех, кто тяготеет к той самой воровской жизни и добровольно готов исполнять её правила. И вот к таким вот сочувствующим я и поселю Дубинина. Они его, конечно, насиловать, скорее всего, не станут, но то, что жить он будет под «шконкой» у «параши», это однозначно. За пятнадцать лет такой жизни мировоззрение его сильно изменится. Не факт, что озарит его просветление, но наглости точно не останется. И будет тлеть в нём обида лютая на всё и всех, и выйдет он конченым моральным уродом, чтобы буквально через месяц опять въехать обратно с новой расстрельной статьёй.
Только это всё будет потом, не скоро, уже без меня.
А сейчас мы шли плечо в плечо, испытывая абсолютно разные эмоции. Манин откровенно светился от радости, получив заряд бодрости от публичного унижения Дубинина. Наверное, чувствовал себя, если не Тесеем, то членом команды аргонавтов, неким античным героем, шагающим к выходу из нашего местечкового провинциального лабиринта, оставив внутри поверженного минотавра с отломанными рогами. А я смотрел на него искоса, и незаметно морща нос. Потому что античный мой авантюрист-аргонавт совсем не дружил с богиней здоровья Гигией, судя по ацетоново-мускусному запаху свежего пота. И когда успел так взопреть? Зато он в отличных отношениях с другой богиней, Манией, которая отвечает за безумие. Вон у него какой нездоровый лихорадочный блеск в глазёнках!
