Девочкам повезло несколько меньше – в том плане, что их поселили у студентки, с которой у них не сложились отношения. Дело в том, что уже в первую неделю они съели за завтраком ее месячный запас варенья и масла. Студентка пришла в ужас, но и девочки наши тоже в ужас пришли:
– Видела бы ты, Жень, как она эти бутерброды намазывает! Слой масла тонюсенький, прозрачный – как будто украла у кого! Ну и жадина! А когда мы в душе моемся, она чуть не под дверью с часами стоит: воду экономит…
Хотя все мы изучали в институте по философии диалектический и исторический материализм, никто из нас не подумал о том, что бытие определяет сознание, а не наоборот. Мы просто физически не могли себе представить необходимости экономить на собственной чистоте и уж тем более – на еде. Любой самый захудалый студент у нас в стране клал по утрам масло на бутерброд толстыми кусками. О варенье я уж и не говорю: его мы съедали за чаем по полбанки за вечер, ложкой.
Бюджет голландской студентки не оправился от нанесенного ему нашими соотечественницами удара даже после возмещения стоимости съеденного ими голландской стороной, и она взмолилась к работникам музея, чтобы с нее сняли такую непосильную для нее ношу. После чего девочек переселили в роскошный особняк работника музея – наследника семьи одной из крупнейших в Голландии сетей магазинов. Мы постоянно видели в городе его фамилию на магазинных вывесках. Его дом был настоящим дворцом, масла с вареньем здесь можно было есть сколько влезет. И мыться тоже.
Меня поселили в еврейскую семью – это я поняла сразу по фамилии хозяйки. А уж когда я ее увидела, у меня совершенно не осталось никаких в том сомнений. Ой, как интересно! После войны евреев в Амстердаме осталось мало. Хозяйка- тоже работница музея-, Мариэтта, была еврейка по отцу, а ее муж, компьютерщик и математик Ханс, -евреем на четверть. Когда-то в 50-е годы, еще будучи ребенком, Мариэтта бывала у нас в СССР: коммунистом был ее папа-журналист. Но все, что она из этих поездок запомнила – это как родители нелегально провозили обратно в Голландию излишек спиртного, засунув бутылки в ее детский ранец… Сама Мариэтта коммунисткой никогда не была, хотя считала себя левой: они с Хансом были из перебесившегося в молодости “flower-power generation ”, которое, осев, оставило в прошлом собственное бунтарство и стало обыкновенными буржуазными бюргерами. Жили они на тихой улочке довольно далеко от центра, в западной части города, в трехэтажном доме: у Ханса было свое, отдельное жилье на первом этаже, Мариэтта занимала второй – с отдельной входной дверью, а в мезонине жили две их дочки, 13 и 11 лет, и была отведенная мне комната. Подвал дома тоже был жилым, и они его кому-то сдавали.
Наверх уводили узкие лестницы – закрученные в такую лихую спираль, что у меня при их виде в первый раз закружилась голова. Голландские дома были узкими, узкими были в них и двери, и лестницы, а новая мебель в случае нужды заносилась через окно: над ним специально для этого был прибит снаружи особый крюк, через который пропускали для этого толстую веревку…
Когда мне навстречу выбежала младшая из девочек, я, признаюсь, струхнула: ой, у них есть дети… Я совершенно не знала, как себя с детьми вести, и потому обычно их немного побаивалась. Но с Эстер и Марицей мы нашли общий язык на удивление быстро. Девочки говорили по-английски и немного хуже- по-французски. Сами хозяева – свободно на обоих этих языках и на немецком. Марица обожала Мадонну и своего хомячка, который жил в одном большом стеклянном ящике вместе с кроликом Эстер.
– Hou je mond !- кричала Марица на сестру. И тут же, завидев меня, переводила: – Keep quiet !
Хозяйские дочки занимались балетом и брали уроки игры на арфе. Исходя из своего советского опыта жизни, с нашими бесплатными музыкальными школами и кружками, я не видела в этом ничего необычного. И потому решила, что в Голландии все живут так, как мои новые хозяева: работают по 4 дня в неделю, а один им дается «для интеллектуального развития», ездят отдыхать по 2-3 раза в год, обедают в ресторане не реже раза в неделю, обсуждают новейшие литературные опусы с такими же, как они сами, интеллектуальными друзьями за бокалом хорошего вина, ходят на выставки… То есть, что жизнь здесь примерно такая же, как у нас, только с лучшими жилищными условиями и большим количеством бытовых удобств. Это была наша первая кардинальная ошибка – и именно такую мысль и хотели внушить нам наши собственные «маленькие рейганы». Чтобы мы вернувшись, рассказывали об этом всем. Чтобы «больше демократии, да здравствуют кооперативы!» в наших затуманенных мозгах означало все преимущества социализма в сочетании с западным уровнем потребления. Что в реальной жизни несочитаемо. «Или я веду ее в загс, или она меня – к прокурору »… Мы забыли другую народную мудрость: нельзя и на липку влезть, и попку не ободрать. А вскоре нас лишили и самой возможности выбора, влезать нам на ту липку или нет…
