А ещё через два недели Лиза вернулась домой с расистским рисунком: на огромном листе бумаги красовалось абсолютно черное человеческое лицо, с надписью «Лиза» прямо над ним. Девочка, конечно, ничего не поняла. Это и предназначалось-то не ей, а её родным. Мне. Школьный дневник заверял, что они сегодня «рисовали магические картинки» и что Лиза «была очень довольна». На самой Лизе не было ни пятнышка краски, а на рисунке красовались отпечатки взрослых пальцев. К тому же Лиза вообще не умела рисовать…
– Да уж, магические… Такие же магические, как вуду на Гаити! Впрочем, чем они тут, собственно, отличаются от гаитян, эти «distinguished ladies and gentlemen »? Такие же темные, с таким же полным незнанием ничего о мире за пределами их «куска» Ирландии, с такими же тайными обществами: ты читала, как они там у себя в ложах и холлах во время инициаций за козлами бегают? Только гаитяне почеловечнее, подобрее будут! – бурчала мама, после того, как мы вдоволь нахохотались над человеческой злобной глупостью: «образованный» педагогический персонал в «цивилизованной» стране в умственном плане явно функционировал на уровне средней группы советского детского сада. На такое даже и обижаться-то означало бы опуститься до их уровня. Хотя и так оставлять этого тоже, конечно, нельзя…
…Я долго готовилась к этой встрече с инквизиторами-сектантами из органов образования. С тех пор, как Блэр разогнал местные органы власти, и Мартин Макгиннесс перестал быть министром образования здесь, эти плесневые грибы истории опять зашевелились и поверили, что им все можно. «Но я не должна, не имею права им уступать. Я не дам мою маленькую чайку в обиду!» – говорила я себе бессонными ночами и когда я, шатаясь от усталости, появлялась на работе. Было тяжело собраться с духом, – когда вокруг тебя одна секта, покрывающая все поступки друг друга, а ты – чужой человек, как не поддаться истерике, как остаться хладнокровной и сильной? Как выдержать это и не сломаться?
Мне помог Ойшин.
Мы виделись редко, и я не любила рассказывать ему о своих проблемах. Я хотела всегда казаться сильной и независимой. Но на этот раз это было для меня слишком, и я рассказала ему все. Никто не умел слушать так, как он. Сам прошедший через застенки, пытки, избиения и издевательства, он сидел со мной рядом, как живой пример того, что можно, можно и нужно все это преодолеть и выжить.
– Чем мы можем тебе помочь? Скажи только! – без малейшего колебания твердо сказал он, так, что у меня навернулись на глаза слезы благодарности. Я вовремя проглотила их, не дав им выкатиться наружу.
– Мне нужно, чтобы кто-то пошел со мной как свидетель на эту встречу с ними. Чтобы они не смогли отказаться потом от своих слов, понимаешь? Кто-то сильный, кто поддержал бы меня, если они начнут чересчур на меня давить, и не дал бы мне удариться в эмоции, если почувствует, что я не справляюсь с собой.
– Мы найдем такого человека, – пообещал Ойшин. -А ты обязательно справишься. Ты очень, очень сильная.
На прощание он впервые за все время нашего знакомства привлек меня к себе и обнял, словно почувствовал, как мне нужна его поддержка и его человеческое тепло, и этот короткий момент был самым счастливым за последние пять лет моей жизни. Он сам смутился своего порыва и убежал без оглядки, как мальчишка. И с тех пор когда мне становилось совсем уже непереносимо, я мысленно прокручивала этот момент в памяти, боясь затереть его в своем воображении до дыр…
…Наконец-то я справилась с собой и нашла в себе достаточно сил, чтобы встретиться с ними лицом к лицу. Я знала, что они будут мне врать, и что мне не положено будет их при этом перебивать или вообще проявлять хоть какие-то эмоции. Я даже не стала пить валерьянку. Просто мысленно повторяла себе имена Лизы и Ойшина.
Кроме меня, это некому было сделать. Словно Жанна Д'Арк: »Если не я, то кто же?» Рядом со мной сидел Мартин – тот человек, которого мне обещал найти Ойшин: немногословный, пожилой уже, сильный местный фермер. От него веяло такой силой, такой уверенностью в правоте «нашего дела», что я совсем успокоилась. Я вновь впала в то знакомое мне по прошлому состояние, до которого меня доводили кризисы: когда на смену панике и истерике приходит холодная злость : « Ах вот вы как? А мы вас – вот так! Мы ещё посмотрим, кто кого!» Самое подходящее настроение для ведения таких вот бесед.
Я обычно не любила конфронтаций с мерзавцами, и, оберегая свои нервы, даже выключала телевизор, когда там появлялись бесстыдно врущие Буш, Блэр или Тримбл, – ибо я горячилась и норовила в таких случаях вступить в полемику прямо с экраном. Но сегодня, когда конфронтации с мерзавцами было не избежать, а полемику в таком тоне, как я это делала дома, вести было нельзя, я была просто счастлива, что подождала с этой встречей до этот пор, пока не «дозрела» до такого вот холодно-гневного состояния. «Только бы удержаться от излишнего сарказма!» – подумала я. Сначала надо решить проблему, а уж потом…
