В Советском Союзе я была воспитана так, что презирала пьющих женщин. Но в Советском Союзе их почти не было – потому что не было социальных причин для их пьянства. На мужа-изверга всегда можно было найти управу – например, через партком. Никто не позволил бы выгнать тебя из дома. Наконец, если надо было тебя принудительно лечить, вылечили бы.
Презирать североирландскую женщину только за то, что она пьет – все равно, что презирать здешних католиков за то, что они пишут или говорят с грамматическими ошибками. Это не Советский Союз, где у тебя были все условия для того, чтобы учиться и стать грамотным. «Это не Земля, родной. И не Африка. Это планета Плюк, галактика Киндза-дза в спирали…»
В последний раз Шивон приходила к нам в гости на рождество. Конечно, никто не знал, что это будет последний раз, но выглядела она нездорово. У нее уже начал распухать живот, а она все еще отказывалась даже признать, что у нее есть серьезная проблема. Она шутила, бодрилась, говорила о какой-то ерунде, о том, как ждет, когда получит очередную компенсацию – за то, что кто-то чуть не сломал ей ногу, – и как пригласит нас пообедать на эти деньги, а потом поедет загорать в Испанию. Шивон очень любила солнце.
Потом я еще видела ее на улице, на лавочке, с 3-литровой бутылкой самого дешевого сидра в руках. От нее нехорошо пахло, и проходящие мимо благообразные старички тихонько отворачивались.
– Завтра годовщина моей Норы… Ей сейчас 7 лет было бы. – голос Шивон дрожал. Нора была ее мертворожденная дочка.- А тут даже поговорить не с кем. Me ma is doing my head in. I just can’t cope without me wee drink.
Действительно, по большому счету она никому оказалась не нужна. Маме она мешала благообразно жить, заниматься благотворительностью и посещать святые места (можно было бы взять ее к себе, но вдруг она дома что-то сломает или испортит? Жаловалась же Лиз на то, что Шивон как-то облевала ее диван – хотя сыновьям самой Лиз, которые регулярно делали то же самое (и по той же причине), никто не говорил и слова…) Киран был занят собственными детьми. Иногда он давал ей немного мелочи или старые сигареты, но говорить по душам ему было некогда…
Это потом уже, в марте, когда у нее пошла горлом кровь, и ее увезла «скорая», семья всполошилась. Приехала специально ради нее из Новой Зеландии еще одна сестра- тюремный охранник по специальности. Белфастская сестра подняла на ноги газеты, чтобы найти Шивон жилье. Мама с Лиз не выходили из больницы, туда же пришли и все ее дети, и даже Джерард. Старшая дочка, которая до этого отказывалась с ней даже разговаривать, плакала, делала ей прически и красила ногти. Но Шивон уже ничто не могло спасти, и ее положили в специальное крыло больницы – умирать. Умирала она долго, несколько недель. Ее тело медленно наливалось жидкостью и распухало. Но жизнь еще теплилась в ней до тех пор, пока этот процесс не дошел до самой головы. Она была вся исколота: только морфин мог немного смягчить ее боли. Киран не мог смотреть на такие страдания. Он заранее мысленно попрощался с Шивон, вернулся домой и только каждое утро звонил в больницу и спрашивал, нет ли каких-то изменений…
Она умерла в День Парижской Коммуны. Иногда я думаю, что она сама стремилась приблизить свою смерть – чтобы хоть на смертном одре еще раз увидеть детей и почувствовать, что о ней заботятся и что ее любят…Видимо, Кирану не давали покоя такие же мысли. «What a rotten death the wee girl had… She didn’t deserve this. ”
… Через два года Кирана тоже не стало. Рак… Это страничка нашей жизни, о которой я предпочитаю не рассказывать.
Я вспоминаю его с большим теплом. Он многому научил меня, на многое открыл мне глаза. Например, на то, что нормальная семейная жизнь возможна только с человеком, которого ты не любишь так, как в романах. Иногда – не выспавшись (он сильно страдал от того, что голландцы называют «ochtendhumeur ”) или по какой другой причине – Киран так огрызался на меня, что если бы это сделал человек, которого я любила бы так, как Ойшина, я бы просто умерла на месте от разрыва сердца. Я поняла, что скорее всего именно по этой же причине, даже если отбросить все остальные, был с самого начала обречен и мой брак с Сонни… «Он меня не любит!»- автоматически думаешь с болью, когда на тебя орут. Но когда вспоминаешь вдруг: «Да, но ведь и я не люблю его тоже!», – на душе сразу же становится легче. И можно продолжать жить под одной крышей и совместно выполнять необходимые обязанности. Воспитывать детей, зарабатывать на жизнь и тому подобное. В конце концов, именно это ведь и требуется от супругов – и родителей, а не сидеть всю оставшуюся жизнь в садочке, прижавшись плечом к плечу и любуясь звездами… Только сейчас, когда его нет больше рядом, понимаешь, что это тоже была любовь, только любовь другого уровня, которую нельзя запихивать в прокрустово ложе «ощущения бабочек в животе» из дамских романчиков.
