А когда Ри Ран ушел, мама долго смотрела ему вслед, а потом с одобрительным удивлением сказала мне:
– Ты где его такого нашла?
****
… На следующий день мама настояла-таки на том, чтобы ее свозили на местный рынок.
– К нам же придут гости, и надо их чем-то угощать!
Есть у нее такая маленькая несоветская слабость. Для меня с самого детства хождение на базар было хуже любого наказания – я просто ненавидела туда ходить. Я всегда относилась к базару как к месту злачному. Я ничего не имела против базарных товаров – свежих, не от перекупщика овощей и фруктов чуть ли не со всех концов страны (недаром рынок назывался колхозным, люди везли туда на продажу лично ими выращенное), местных меда, сметаны, молока, творога и мяса, вязаных варежек, валенок и шапок. Просто мне неприятно было смотреть на кучку собравшихся там мещан, для которых эти воскресные визиты туда были чуть ли не смыслом жизни. Я не только не получаю никакого удовольствия от процесса именуемого «торговаться» – я терпеть его не могу. Если мне называют цену, или плачу ее сразу, или, если мне кажется, что это дорого, то просто ухожу к другому продавцу.
А еще это было место, где на радость этим самым мещанам реализовывалась продукция нашей теневой экономики – все эти маечки с аляповатыми, пошловатыми портретами поп-здезд, сумки с их фотографиями и просто сами фотографии (большое черно-белое фото Бобби, переснятое с цветной вкладки в подростковый немецкий журнал – увеличенное и отглянцеванное – стоило рубль. 5 буханок хлеба, грубо говоря.) Мама, конечно, покупала мне его, но ощущение от этой части базара у меня все равно было препротивное – что я имею дело с людьми, которые занимаются чем-то незаконным и наживаются фактически не пошевелив и пальцем. Какие уж тут трудовые доходы! Я брезговала ими так же, как и фарцовщиками.
Иногда мещане наши покупали фото какой-нибудь звезды, даже фактически и не зная толком, а кто это – только за одно то, что она «выглядит по-западному». Порнографии или эротики (хрен редьки не слаще!), правда, в открытую не водилось. Были на некоторых сумках слегка пикантные фото каких-нибудь польских красоток, и мы от души смеялись, видя как та или иная бабуля в панамке нагружает такую сумку рыночной картошкой с верхом, и как безобразно растягиваются от этого красоткины формы. В своих сумках с «Бони М» я не носила ничего – они лежали у меня на шкафу для коллекции. Иногда я доставала их, рассматривала фотографии и клала их обратно.
…Интересно, изменилось ли бы что-нибудь в истории нашей страны, если бы мы тогда не стали покупать у них всю эту в общем-то совсем не нужную для жизни ерунду – и не создали бы им таким образом «стартового капитала»?…
Торговля вообще была в СССР занятием почти презираемым. Для людей, которые больше ни на что не способны и которых мы лишь терпели как необходимое зло, со всеми их выкрутасами, вроде хамства, обвешивания и обсчитывания. Даже какого-нибудь завбазой считали важной персоной только все те же мещане, которых мы брезгливо называли «вещичниками», да профессиональные парторги и комсорги вроде Лидиного Власа, для которых партия была всего лишь только кормушкой. В продавщицы шли, как правило, неисправимые троечницы. У меня была только одна неплохо учившаяся одноклассница, которая пошла работать в ту сферу – и она почти сразу стала чуть ли не директором рынка.
Все понимали посредническую, вспомогательную функцию торговли по сравнению с ролью производителя – и советское государство совершенно справедливо просто никогда бы не позволило торгашам, как мы их называли, делать такие накрутки на цены, которыми они нас грабят сегодня. Именно поэтому они и решили его уничтожить.
Союз торгашей с партийными функционерами, которым не терпелось прибрать к своим рукам то, что им не принадлежало, и погубил нашу страну. Все мы видели, что этот союз складывается, и что это ни к чему хорошему в перспективе не приведет. Я иногда задавала себе вопрос, а что будет, когда количественные изменения в нашем обществе начнут перерастать в качественные. Но никто и представить себе не мог, что все это произойдет настолько в историческом масштабе быстро. Буквально на наших глазах – и без малейшей серьезной попытки кого-нибудь этому противостоять…
И поэтому мне вовсе не хотелось видеть корейский базар. Я боялась, что он напомнит мне все это. Для меня базар был и остается необходимым злом, которое надо держать под контролем. И с которым надо ухо держать востро.
Чжон Ок попросила нас там не фотографировать. Это было единственное место в Корее, где она нас об этом попросила. К слову говоря, когда я увидела-таки этот базар, я не сразу поняла, почему.
