– Это он из-за своего упрямства. Я хотела было его научить. А он начал вопить на всю улицу «Отстань, маме скажу!» А так бы я обязательно его научила… Все слушали по радио детские передачи очень интересные, по выходным – трансляции футбольных матчей, по вечерам – или опера, или «Театр у микрофона». Старались не пропускать ничего. Телевидение в домах у нас появилось в 1954-55 годах. Было очень интересно, мы всех актеров уже знали- по голосам. Ходили в кино, Кто постарше, хорошо помнит трофейные фильмы. Мы одними из первых видели «Кубанских казаков», «Чука и Гека», «Далеко от Москвы». Первый зарубежный фильм на моей памяти – индийский «Бродяга» с Раджем Капуром.
О жизни при Сталине мне судить сложнее. Я пошла в школу в тот год, когда Сталин умер. Я себя помню где-то с полутора лет. Очень я боялась нищих, которых сразу после войны было много. Постепенно жизнь стала лучше, и они исчезли. А воровства и разбоев практически не было. Помню салют 1947 года, когда у нас за линией стояли пушки, помню, как летали в небе стратостаты и дирижабли. Все детство я смотрела на небо, авиация была для меня как для твоего Че – автомобили. А в 1997 году, в голландском Катвейке я поняла, что авиации у нас больше нет – когда там над головой каждые 5 минут взлетали самолеты НАТО, практиковались… И до меня только тогда дошло: а у нас-то ведь этого больше нет, а ведь только вчера еще было, да причем как! При Сталине все дети руководителей были связаны с авиацией, а не с шоу-тусовкой.
В марте 53-го года Сталин заболел. Мы с нетерпением ждали сводки о состоянии его здоровья, которые передавали по радио регулярно – и взрослые, и дети приникали к приемнику. И вдруг он умер! Я в тот год пошла в школу и помню, несколько лет после этого 21 января и 5 марта на пионерских галстуках и флагах были черные траурные полоски. Кстати, у нас в городе никогда не было ни одного памятника Сталину- вот тебе и культ. А памятник царю Петру Первому даже во время войны изо всех сил старались сохранить. Вот тебе и «диктатура»! А сейчас у памятников по частям крадут все, что могут – на металлолом. Вот тебе и «демократия»!
– Вы знаете, Надежда Ильинична, – сказал Ри Ран, который все это время со вниманием слушал маму, почтительно затушив сигарету. – Ваши слова меня очень затронули по живому. Многие советские книги и фильмы оставили нестираемые воспоминания в душе корейского народа. Даже сегодня наш корейский народ любит смотреть советские фильмы, сберегая в своем сердце те славные дни, когда социализм занимал большую часть земного шара. И все те личные чувства, которые Вы сохранили в адрес Советского Союза равнозначно драгоценны и разделяются не только мною, но и всеми прогрессивными силами человечества. Вы не обижайтесь, но мне все еще трудно осознать, как такая катастрофа могла произойти с таким великим народом, который победил нацизм и держал в страхе Соединенные Штаты на протяжении нескольких десятилетий. Ведь хорошо известно, что единственный язык, который понимают империалисты – это язык силы, и в конечном итоге им ничего не останется, кроме как покориться воле всего человечества. Сегодня капиталистический мир уже дрожит оттого, чтобы пережить свой фатальный кризис. Мир не принадлежит им, и решающая победа не будет за капиталистами и империалистами, я в этом уверен.
Эту свою речь он выдал на одном дыхании, и лицо у него при этом было честное, открытое, уверенное. Было видно, что он не притворяется, говорит все это не от страха и не от желания кому-то угодить или сделать карьеру. Что это именно то, что у него на сердце. То, что возможно, звучало бы несколько натянутым в устах позднего советского человека (и поэтому в СССР даже я, которая не раздумывая уже тогда бы подписалась бы под каждым словом Ри Рана обеими руками, в то время сама так говорить все-таки постеснялась бы – побоялась бы, что сочтут меня притворяющейся, не поверят мне собеседники без обычной тогда уже в наших повседневных разговорах легкой иронии, которая к концу 80-х помимо воли таких как я, вырвалась в русло мерзопакостного, дебильного ерничания и издевательств над всем и всеми, кто сохранил еще чистоту души и веру в идеалы), в устах Ри Рана звучало совершенно естественно – именно словно само дыхание. И как раз это не переставало меня в корейцах КНДР так радостно поражать. Я вспомнила Анечку Боброву и себя; когда нам было по 20: то, каким смешным казалось нам, двум упитанным избалованным советским девицам, не нуждавшимся в своих жизнях никогда и ни в чем существенном то; что «с сегодняшнего дня каждый житель Пхеньяна будет есть по одному яйцу в день» – хотя мы не представляли себе тогда ни уровня развития этой страны до того, как она встала на путь социализма, ни того, как бедствовали здесь люди, ни масштабов разрушительной войны 1950-53 годов… И мне стало стыдно, так стыдно; что просто захотелось умолять Ри Рана о прощении – хотя он этой некрасивой истории вовсе не знал.
На улице уже совсем сгустились сумерки.
