В то время, когда Лешка был советским патриотом, я как раз временно страдала от типичного для нашей интеллигенции почтительного отношения к западной «цивилизации». Оно не было, правда, у меня безоговорочным и слепым: я продолжала, например, отдавать себе отчет в том, сколько зла принесли народам мира колониализм, работорговля; в том, что представляет из себя внешняя политика стран Запада. В отличие от большинства наших обывателей, я, как я уже говорила, с детства перед Западом не преклонялась, меня не интересовали западные «шмотки».
Но в целом, тогда – в самом конце 80-х, после моей первой поездки в Голландию – наступил короткий период в моей жизни, которого я теперь неимоверно стыжусь. Ибо ни до, ни после него подобной слепотой я не страдала. Я ищу этому обьяснений – и не нахожу. Может быть, все дело в том, что ставши студенткой, я открыла для себя, что не существующий официально в нашей стране расизм на деле процветает, особенно в Москве, пышным цветом? Когда я встречалась со своим однокурсником, студентом из Эфиопии, вне стен института, мы на московских улицах подвергались такому остракизму, какому могли бы позавидовать южноафриканские сторонники «чистоты рас»! И каким же контрастом это было с тем, какое отношение – по крайней мере, публично – существовало к смешанным парам в спокойной, холеной, до сих пор ассоциирующейся у меня с запахом кур-«гриль» Голландии, где я тогда только что проездом побывала!
Мне тогда невдомек ещё было, что «не все то золото, что блестит». Что на самом деле в душе тех самых, таких «цивилизованных» голландцев бушуют совершенно дикие расистские предрассудки, которые вырвутся наконец наружу после того, как правый голландский политик Пим Фортаун наконец-то скажет вслух все то, что они все это время думали. Одним словом, я пыталась тогда убедить Лешку, что «там» – «цивилизация», а он – совершенно справедливо – указывал мне на преимущества социализма, которые мы все тогда считали чем.-то само собой разумеющимся, вроде воздуха. Может быть, поэтому Лешкины письма и казались мне тогда скучными и пресными, как выступления на партийных съездах наших ведущих идеологов. …
Честно говоря, я тогда была человеком довольно противным. Во-первых, я была тем, что один из писателей-антирасистов ЮАР определил как «до отвращения прогрессивная». Считавшая, что каждый прогрессивный человек, например, просто обязан вступит в брак с человеком другой национальности – ибо только межнациональные браки- шаг в будущее. Не задумываясь над тем, что реальная жизнь не подпадает под теоретические изложения, и что ты можешь влюбиться в одной с тобой крови революционного твоего соседа, а далекий идеал может оказаться вовсе не революционером, каким он, по-твоему, должен быть уже по самой своей национальной принадлежности к угнетенному народу, а самым что ни на есть злобным маленьким буржуа…
Когда Лешка женился на корейской девушке, с которой они познакомились когда вместе играли в шахматы, мне было трудно скрыть свое разочарование. Как все наши «западники», я высмеивала в тот короткий период своей жизни все простое, все человеческое. Даже то, как Лешка залез на фонарный столб, чтобы поближе рассмотреть лицо новорожденного своего первенца в окне роддома. «Не думала, что отцовские инстинкты такие сильные!» – написала я ему. «Инстинкты – это у животных, а я вроде как человек!» – обиделся Лешка.
Однако прошло совсем немного времени – и «столы перевернулись»Ь. Теперь уже я успела оценить и понять все то, что мы с такой стремительной скоростью теряли, а «просвещенный» перестройщиками Лешка только-только начал ужасаться тому, « в какой тоталитарной стране мы живем». В своем открытии этого он был похож на ребенка, которого взяли за шиворот, вытащили посреди ночи из теплой его постельки и вытолкали на улицу, под проливной дождь со снегом, в одной пижамке, приговаривая при этом ему, спосонья плохо соображающему, что творится, и где он находится: «Посмотри, в каком ужасном доме ты живешь!»
В свое время мы с ним много спорили о национализме. Я не могла понять, почему казахцкая молодежь начала погромы после того, как первым секретарем ЦК компартии там сделали русского. «Мне, например, было бы все равно, если бы нашей страной управлял не русский, а казах: самое главное – чтобы человек был для этого дела подходящий!» – написала я Лешке. Мне тогда было не понять эмоций маленького народа, оказавшегося национальным меньшинством (всего около 1/3 населения) на своей собственной земле (это я о казахах). Вообще, малые и большие народы многие вещи воспринимают немного по-разному.
Его друзья начали разьезжаться из страны ещё до этого. Потянулись в Россию русские и украинцы… Но больше всего его потряс отьезд «на историческую родину» его лучшего друга – грека Кости, никогда в Греции до этого не бывавшего и даже не говорящего по-гречески. «Как он мог??! Как мог он покинуть Родину, которая его воспитала и дала ему все?»- в возмущении писал он мне о Косте.
