Совьетика полностью

И когда я согласилась, как это ни глупо, но моей первой мыслью было: «Я теперь каждый день буду слышать родной язык Бобби! Я научусь на нем говорить!»

I si, awor mi por papia na Papiamento i mi ta komprende mas o menos tur kos. Другое дело- сделало ли меня это счастливой…

Дальше все действительно напоминало фильм. По крайней мере, в первые два года.

Я забрала свои вещи. На улице нас ждала машина, на которой Сонни приехал – подержанный драндулет с кудрявым симпатичным водителем латиноамериканской внешности. Глаза у него были, как выражалась моя подруга Лида Басина о своем любимом азербайджанце по имени Нариман, «как две мокрые сливы.»

– Это мой друг детства, Эйдан, – сказал Сонни. – Он живет в Роттердаме. Последние две недели я провел у него потому что больше просто не мог сидеть дома. Знаешь, я так переживал из-за тебя, что почти забросил учебу…Мне было уже все равно.

Эйдан приветливо кивнул – и повез нас к себе в Роттердам. Дорогу я совершенно не помню, потому что всю дорогу мы с Сонни не отрывали друг от друга глаз. Мы сидели на заднем сиденьи, и для нас в тот момент не существовало больше никого и ничего в мире… Эйдан время от времени поглядывал на нас в зеркало и понимающе улыбался.

Эйдан тоже был антильским студентом и жил неподалеку от роттердамской станции метро «Зевенкамп» – в квартире, которую он делил с еще одним антильским студентом: чернокожим парнем, носившим почему-то немецкое именя Зигфрид. С Зигфридом жила еще его подруга, тоже антильянка. У них был грудной ребенок. Когда мы к ним приехали, ребенок этот как раз перебаливал ветрянкой, и Зигфрид уже тоже заразился от него.

– Смотрите, ребята, не заразитесь от Марлона!- предупредил он нас, укачивая малютку на почтительном от нас расстоянии. Я заверила его, что он может быть спокоен: ветрянкой я переболела еще в первом классе!

Я окунулась в совершенно новую для меня культуру: в доме весь день звучали непривычные для моего уха сальса и меренге, вкусно пахло фаршем, тушеным с черносливом и подливкой из ворстерского соуса, а жильцы ходили по комнатам, пританцовывая. Папиаменто оказался мелодичным языком, похожим на испанский.

Сонни и я оба были смущены ситуацией и нахлынувшими на нас чувствами. Но это было приятное смущение. Следущие несколько дней мы, пожалуй, были самыми счастливыми людьми на свете!

Сейчас, глядя на наши отношения с высоты прожитого, я понимаю, что дело было даже не столько в том, что мы мало знали друг друга, сколько в том, что мы оказались вместе в значительной мере потому, что оба искали человека, который соответствовал бы сложившемуся у нас образу Идеала. О моих идеалах вы уже наслышаны. Я почему-то автоматически считала, что умный, образованный, не из олигархов и с душой молодой человек из колониальной страны не может быть иначе, как ее патриотом и сторонником ее независимости (тем более, что Сонни уже дал мне понять,что голландцы были ему неприятны – и на тот период у него это чувство было гораздо сильнее, чем у меня самой). Почти ту же ошибку, суда по ее словам, совершила в свое время моя мама, выходя замуж за моего отца: «Я не представляла себе, что отличник может быть дураком по жизни!», как она по этому поводу выразилась…

Сонни искал просто симпатичную темноволосую белую девушку, воспитанную в традиционных ценноостях, я – чернокожего революционера. Оба вообразили себе, что наконец-то нашли того, кого искали. Вот так мы и оказались вместе… На самом же деле – он вовсе не был революционером, а мои традиционные ценности хотя и были ближе к его, чем к голландским, все-таки существенно отличались от них. А еще – теперь я хорошо понимаю, что мы оба были и просто слишком молоды для удачного брака. В молодости человеку свойствен не только максимализм в его оценках и ожиданиях, но и острые приступы отчаяния, если жизнь – или другой человек, на которого он решил в этой жизни положиться – не совпадает с его ожиданиями и надеждами. Без умения прислушиваться к другому и кое в чем иногда ему уступать (но если такие уступки становятся постоянными и односторонними – хотя бы даже с целью сохранения мира в семье -, такой брак обречен тоже…).

Но мы были юны, верили в чудеса и в любовь до гроба, и сам черт был нам не страшен! За те несколько дней, что мы провели вместе в Роттердаме, я окончательно в него влюбилась.

Через пару дней мы решили, что пора и честь знать, попрощались с гостеприимными хозяевами (в отличие от голландцев, они не рылись в наших сумках в наше отсутствие!) и поехали к Сонни в Энсхеде. У меня скоро кончалась виза, и надо было решать, что же делать дальше. У Сонни на носу были экзамены.