Эрнст Куп улыбнулся и пожал мне на прощание руку. С головокружением и опаленным солнцем лицом, к которому теперь как нельзя лучше подошло бы название деревни, шатаясь, я побрела к машине.
На следующий день было воскресенье. Молитвенный дом представлял собой простенькое серое здание, построенное еще в эпоху Горбачева при финансовой поддержке со стороны Германии. Он располагался прямо на въезде в деревню, поэтому найти его было нетрудно. На задних скамьях уже расположилось 20–30 человек. Я присела с левой стороны, где были одни женщины. Я чувствовала на себе их взгляды: в помещении я была единственной женщиной в брюках и к тому же единственной иностранкой. Большинство женщин было в платках, ни на одной не было ни драгоценностей, ни колец, ни чего-то подобного. Косметикой они тоже не пользовались. Мужчин было меньшинство: крупные, одетые в темные костюмы, они расположились в основном на дальних скамьях. Моего вчерашнего друга Эрнста Купа среди них не оказалось. Сам молитвенный дом выглядел таким же практичным, как и все члены собрания. Стены были голыми – ни эффектной мозаики, ни каких-либо изображений. Преобладали коричневый и бежевый цвета. На стене позади хора можно было прочитать несколько библейских цитат на русском языке.
В четверть одиннадцатого прибыло более ста верующих, кое-кто из немцев, но большинство русских и киргизов. В десять часов они запели. Медленные, меланхоличные псалмопения на русском языке. Исполняли их все вместе; к потолку взвивались светлые женские голоса. Они все пели и пели, и казалось, что конца этому не будет. Закончив один гимн, они переворачивали страницу и тут же продолжали снова.
Когда последняя нота наконец стихла, женщина лет сорока с хвостиком встала со своего места, чтобы произнести речь. Она говорила долго и красиво, ее голос звучал по-детски, но слушать было приятно.
– Мы – люди, поэтому должны всегда быть открытыми и терпимыми, – произнесла она по-русски. – Мы должны смотреть людям в глаза, даже если они не наши ближние, мы должны вбирать в себя их опыт и боль, говорить с ними, быть открытыми и дружелюбными.
Когда она закончила, тут же поднялась другая женщина. Дрожащим голосом она стала рассказывать, как в трудные моменты жизни ей помогал Иисус. Затем встал мужчина, а после него слово взяла девушка из хора. Все присутствующие на собрании с благоговением выслушали всех выступавших. Сидевшие позади меня трое белокурых детей были увлечены чтением немецкой детской книжки. Тихонечко переворачивая страницы, они проглатывали одну за другой буквы и слова, и с необыкновенным терпением листали дальше, оставаясь при этом невидимыми и неслышимыми.
Наконец слово взял, по всей видимости, сам пастор. Это был стройный мужчина с прямой осанкой и особой властной аурой, отличавшей его от других. Поднявшись на трибуну, он завел речь о Боге. Голос звучал строго и проникновенно, но в то же время негромко. Он был русским, как и другие ораторы, но в нем четко угадывалось немецкое происхождение. Мой разум поплыл по мягкому течению звуков русского языка и был уже где-то далеко-далеко, как вдруг одно слово заставило меня очнуться:
– Сюда приходили журналисты и писали о нас ложь, – говорил он. – Поэтому будет лучше, если мы не станем беседовать с журналистами.
Произнося речь он постоянно смотрел в мою сторону, однако глазами со мной старался не встречаться.
И снова молитва. Затем слово взяла женщина, в голосе которой звучали слезы. Еще песнопения. Затем тех, кто не был членом церкви, попросили покинуть помещение. Все дети и многие взрослые поднялись со своих мест и вышли. Заметив на себе пронзительные взгляды, я тоже решила выйти на солнышко.
Спустя какое-то время из здания начали выходить члены собрания. Пастор остался стоять в дверях. Он искал меня глазами.
– Вам уже, наверное, известно мое имя, – сказал он, когда я подошла.
– Нет, – честно призналась я. – Предполагаю, что вы – пастор?
Он кивнул:
– Генрих Ханн. Насколько я понимаю, это вы беседовали с господином Вильгельмом?
– Совсем недолго, – сказала я.
Он снова кивнул. И начал длинную речь, которую, по-видимому, приготовил заранее:
– Мне очень жаль, но у нас довольно негативный опыт общения с журналистами. И не с одним, а со многими. Кроме того, о нас уже написано несколько книг. Зачем нам еще? Приведет ли это к чему-либо хорошему? Думаю, вам лучше уехать. С вами никто здесь не будет говорить.
Я пыталась спросить его, что же такого плохого написали о них журналисты, но Генрих Ханн поджал губы и больше ничего не сказал. Без единого прощального слова он повернулся и снова исчез в часовне.
