Они сидят рядышком друг с другом в длинном ряду вдоль стены. Почему-то все одеты в черное, но, вероятно, это просто совпадение. Черные кожаные куртки, черные шарфы, черные юбки, изношенные черные туфли. Все разного возраста – от сгорбленных старушек до небрежно одетых молодых людей. Самому младшему не более двух-трех лет, он сидит на коленях у матери и тихо скулит. Если не считать этого, в коридоре стоит полнейшая тишина.
– Каждое утро они обязаны приходить сюда за лекарством, – объясняет врач, прикрывая за собой дверь. Это крепкий мужчина лет шестидесяти, с густыми седыми волосами, в сшитом на заказ, но неброском костюме. – Многие пациенты не верят, что таблетки помогают, поэтому их обязали лично являться, чтобы медсестры видели, что они на самом деле их принимают.
Я удивляюсь, что даже в крошечном Джелалабаде есть своя туберкулезная клиника, но доктор даже бровью не ведет.
– Конечно же есть. Теперь у нас туберкулезные клиники по всей стране. Только здесь насчитывается около 80 новых случаев ежегодно. А вот в деревнях проживает как минимум тысяч десять инфицированных туберкулезом. По меньшей мере десять процентов – это люди, страдающие агрессивной формой, которая характеризуется лекарственной устойчивостью.
После распада СССР всем республикам Центральной Азии пришлось бороться с ростом заболеваемости туберкулезом. Киргизстан – одна из наиболее пострадавших стран не только в регионе, но и на мировом уровне. Быстро распространяется форма туберкулеза с лекарственной устойчивостью – она трудно поддается лечению, которое к тому же дорого стоит.
– После распада Советского Союза ситуация ухудшилась, – сообщает врач. – Программа вакцинации также развалилась. Растет безработица, а с ней и социальные проблемы. Безработные не получают никакой поддержки, нет никаких организаций взаимопомощи. Многие из пациентов – это молодые людей в расцвете сил. К сожалению, чаще всего страдают люди в возрасте от 20 до 45 лет. Официально в России работает 700 000 трудовых мигрантов из Киргизии, большинство из них – молодые люди. Часто они проживают там в тяжелых условиях, иногда крошечную квартиру делят 20–25 человек. Разве удивительно, что они болеют? Тюрьмы также серьезный источник распространения инфекции. Заключенные живут вместе в холодных, изолированных камерах, получая при этом плохое питание. Против подобной эпидемии существует всего лишь одна панацея, а именно – предоставление работы всем гражданам и повышение заработной платы. Я сам зарабатываю чуть более ста долларов в месяц, и это считается хорошей зарплатой врача в этой стране. Стоит ли удивляться, что многие из наших докторов-специалистов уехали в Россию? Там они с легкостью могут зарабатывать по 1500 долларов в месяц.
– Очень хорошо, что по крайней мере вы здесь остались, – говорю я. – Если бы все врачи уехали в Россию, то некому было бы лечить больных.
Доктор пожимает плечами:
– Если я получу хорошее предложение, я тоже уеду.
Если вы направляетесь из Киргизстана в Узбекистан, то границу лучше переходить в сезон сбора хлопка. Обычно здесь стоят многокилометровые очереди, и если вам не повезло, то придется прождать неопределенное количество времени, претерпевая множество формальностей, а потом ожидать еще. Однако в сезон сбора хлопка на границе вы, скорее всего, окажетесь в полном одиночестве.
Чтобы народ не отлынивал от ежегодного национального мероприятия, в сезон хлопковых сборов границы закрывают для всех, кроме иностранных туристов. Каждый год сотни тысяч врачей, учителей, медсестер и других государственных служащих, а также студентов командируют на сборы хлопка – такая традиция сохранилась еще с советских времен и почитается до сих пор. Однако с небольшим отличием: в советские времена сбор происходил с помощью комбайнов, в то время как в наши дни все делается вручную, потому что некому позаботиться о ремонте и техническом обслуживании машин. Поскольку век цветения хлопчатника короток, в течение нескольких беспокойных недель все 1,4 млн га растений должны быть очищены от хлопка. В эти недели сборщики сами оплачивают свое проживание и питание, и многим приходится ночевать либо на открытом воздухе, либо на переполненных народом холодных полах. Вероятно, в прежние времена в период хлопковых сборов многие чиновники и другие лица имели возможность выехать, чтобы навестить проживающих в соседних странах родственников, но теперь с этим покончено.
– Из Норвегии? Осло? – улыбнулся мне сотрудник паспортного контроля. – Самарканд, Бухара, Хива?
Я кивнула. Новая широкая улыбка, штамп, и – оп-ля! – я уже внутри страны одной из страшнейших в мире диктатур. По крайней мере, не самой страшной. Однако самым тяжким испытанием стал не паспортный контроль, а таможня. Когда таможенник проверял мой багаж, он заинтересовался родом моей деятельности. И мне опять пришлось врать.
