Мы последовали за стариком по дорожке, проходившей между невысокими, бедными домиками. Кое-где на крышах виднелись пучки трав, которые выложили там сушиться, готовясь к приходу зимы. Над деревней витал сладкий запах сена, помета и свежеиспеченного хлеба. Остановившись перед одним из домов, мужчина жестом предложил нам зайти внутрь. На небольшой насыпи на полу сидели все те же люди, которые только что молились в мечети. Комната была украшена широкими, красочными, мягкими одеялами. Внизу к стене были приколочены рыжие строительные доски, чтобы гостям не приходилось прислоняться спинами к глиняной стене. Просторный коврик в самом центре был уставлен множеством пиал и чайников. Все старики были одеты в кафтаны и носили короткие, хорошо ухоженные бороды всевозможных оттенков серого. Молодые люди сидели в самом конце бугра, там не было никакой стены, чтобы можно было опереться. Когда мы вошли, все поднялись, и один из них тут же налил нам чаю.
Я попросила кого-нибудь из них рассказать мне об особенностях ягнобской культуры, но мне ничего не удалось почерпнуть из их ответов.
– За исключением языка, между ягнобцами и таджиками нет никакой разницы, – сказал сидевший рядом со мной беззубый человек.
– Мы мусульмане, так же как и таджики, – вторил ему еще один.
– В городе ягнобцы живут так же, как и таджики: у них прекрасные дома и образование. Друг от друга не отличишь, – добавил третий.
Когда я спросила, удалось ли сохранить какие-либо зороастрийске традиции, все одновременно закачали головами.
– Мы
А вот таджик Муким знал гораздо больше о зороастрийских традициях, чем ягнобцы. В деревне на далеком севере страны, откуда он был родом, была традиция: после появления на свет новорожденного в течение 40 дней оставлять в его комнате зажженную свечу, а когда в доме кто-нибудь умирал, то нужно было, чтобы там три дня и три ночи горели свечи. Когда он был маленьким, то видел, что в определенные дни по средам зажигались костры, через которые все жители деревни должны были трижды перепрыгнуть, а затем бросить в огонь новый неиспользованный предмет, например керамическую кружку. Это должно было защитить от несчастных случаев, которые могли ожидать их в будущем.
Хотя часть подобного рода традиций дошла с доисламских времен до наших дней, современный Таджикистан преимущественно мусульманский. Официальной религией здесь считается суннизм, причем Таджикистан остается единственной страной постсоветского пространства, где существует государственная религия: 98 % населения исповедуют ислам. У президента страны Эмомали Рахмона, тоже суннита, отношение к исламу неоднозначное. И хотя ему хорошо известно, что ислам – ключевая религия для большинства таджиков, но, как и другие президенты Центральной Азии, он обеспокоен тем, что экстремистские исламские группировки укрепляют свои позиции в стране. Пытаясь противостоять росту экстремистских групп, он ввел запрет на ношение хиджаба в школах и университетах. Введен запрет на ношение длинных бород, а учителям вообще запрещено иметь бороду. В 2007 г. более 80 % мечетей в Душанбе были закрыты властями. Как и в советские времена, закрытые мечети используются в нерелигиозных целях.
В попытке создать объединяющую постсоветскую национальную идентичность, Рахмон решил вернуться в доисламские времена, когда народности, проживавшие на территории, именуемой ныне Таджикистан, были последователями зороастризма. Он с гордостью перебрал все зороастрийские традиции, используя, к примеру, умение таджиков хорошо управляться с животными как доказательство сохранившегося наследия предков. Под давлением со стороны правительства Таджикистана, в 2003 г. ЮНЕСКО решила отметить 3000-летний юбилей заратустрской культуры. Юбилей пышно отмечался не только в Таджикистане, но и по всей Центральной Азии.
Здесь, в Ягнобской долине, где последователи Заратустры когда-то скрывались от арабских завоевателей, не нашлось никого, кто хотел бы что-либо рассказать о старой религии. Подобно таджикам, ягнобцы были правоверными мусульманами.
Почему для ягнобцев было так важно не отличаться от большинства населения?
