«Казалось, все точно чувствовали, как в этот день совершается нечто большее, чем свержение старого строя, больше, чем революция, – в этот день наступал новый век. И мы первые вошли в него.
Это чувствовалось без слов – слова в этот день казались пошлыми: наступал новый век последнего освобождения, совершенной свободы, когда не только земля и небо станут равны для всех, но сама душа человеческая выйдет, наконец, на волю из всех своих темных, затхлых застенков.
В этот день, казалось, мы осуществили новые формы жизни. Мы не будем провозглашать равенства, свободы и любви, мы их
Первого марта, я помню, у всех был только один страх – как бы не произошла неуместная жестокость, не пролилась кровь…
И вот в эти дни странно думать, что нужно идти убивать, когда мы готовы всем протянуть объятия. Жестокое испытание: во имя последней свободы поднять меч.
Грядущая свобода должна уничтожить войну навсегда. Но, чтобы была у нас эта свобода, нужно
Мы не хотим ничьих страданий, ничьего ущерба, ничьей гибели, никаких насилий. Но судьба в эти дни поставила нас над бездной. Германская империя готова раздавить нас в то время, когда наше сердце взяло верх над злобой. И если мы не сможем остановить эту, теперь для нас варварскую, силу, мы погибли совсем, навсегда. Мы перестанем быть русскими людьми, превратимся в удобрение…
В нас должен проснуться высокий гнев к тем, кто посягает на нашу сущность. Сейчас, пока, мы должны строить наше государство под пушечные выстрелы, другого выхода нет».
Мы видим: А. Н. Толстой не понимал, что «строить наше государство» (а главное, построить его) можно только в условиях мира. Этого тогда полностью не осознавал и В. Д. Набоков (один из лидеров партии кадетов, член Временного правительства первого состава). Но позднее, в опубликованных в 1921 году воспоминаниях, он написал:
