«…В комнате Правления Московского Художественного театра состоялось несколько необычное сборище. В театре шел спектакль, всё было академически строго и чинно в округлом фойе, беззвучном от оливкового мягкого бобрика, тяжелые бронзовые кольца, служившие ручками, висели на двери той комнаты, где многие авторы, наверно еще со времен Чехова, читали свои пьесы, где решались не только судьбы драматургов, но определялся и климат очередного театрального сезона Москвы: Художественный театр был в отношении русской сцены законодателем.
В дверях комнаты Правления стоял корректный, аккуратнейший, блистающий крахмальным воротничком, с подстриженной четырехугольником уже седоватой бородкой Владимир Иванович Немирович-Данченко. Он встречал приходящих на это необычное собрание как один из духовных хозяинов театра».
Многие из присутствующих захотели высказать свое мнение о происходящем в стране. Выступил с речью и А. Н. Толстой. Он сказал о 1 марта 1917 года (признанный тогда большинством россиян день совершения Февральской революции):
