«Но кого я довольно часто встречал, и кто был человек яркий и запоминающийся – это Борис Вячеславович Дюшен. Хорошего роста, хорошо скроенный, с правильными чертами лица, лишенного всякой растительности, не русского, а скорее французского типа (он и был французского происхождения). Очень разговорчивый, веселый, ко всем благожелательный, всем готовый помочь, с ласковой улыбкой вне времени и пространства. Дюшен был приятным человеком. И при всем том мне всегда казалось, что он – “нарисованная дверь”, по выражению Зинаиды Гиппиус, примененному к И. И. Фондаминскому-Бунакову. Дверь-то нарисована, поэтому и войти в нее нельзя. Было в Дюшене что-то оптимистически-авантюристическое. Казалось, при надобности Борис Вячеславович ни перед чем не остановится, через всё перешагнет.
Биография у Б. В. Дюшена была яркая. Был он сыном военного, был в эсерах, даже кажется в бомбистах, по специальности инженер, был фронтовым офицером, научным работником, лектором, автором многих научно-популярных книг, был журналистом, членом Учредительного Собрания, комиссаром Временного Правительства в Ярославле. Во время ярославского восстания 1918 г., к которому был причастен Б. Савинков, Дюшен был восстановлен в должности комиссара Временного Правительства и принял в восстании самое активное участие. Подавившие восстание, ворвавшиеся в Ярославль большевики за голову Дюшена назначили какую-то солидную сумму. Но чудом Борису Вячеславовичу удалось спастись. Как-то у него за чайным столом он рассказал мне и А. С. Ященко, как он спасся. Придя домой, я тогда же это записал.
Рассказывал Дюшен так: “…До последнего я оставался в губернаторском доме (обычная резиденция комиссаров Временного Правительства в губернских городах). Когда в город уж ворвались большевистские банды, я бросил всё, взял револьвер и вышел на Пушкинский бульвар. Было раннее утро. На окраине шла стрельба. На бульваре ни души. Я шел с револьвером по бульвару. Потом сел на скамейку и думаю: сейчас кончать или подождать? Но м.б. потому, что утро было чудесное, я решил подождать. А стрельба всё близилась с окраин к центру. Взглянул я на небо, на револьвер и вдруг почувствовал, что смертельно устал от всей этой ерунды, называемой жизнью. Встал. Оставалось немного приготовиться. И вдруг сзади услышал шаги и странное бормотание. Оглянулся: прямо на меня идет человек. А стрельба с окраин всё близится, разгорается. Человек подходит, и я вижу, это мой друг, рабочий, и совершенно пьяный.
Он говорит: – Ты что тут делаешь? – И, увидав у меня револьвер: – В каюк что ль сыграть хочешь?
– Да, думаю, – говорю.
– Брось, идем со мной, я тебя схороню.
Я пошел за ним молча, терять мне было нечего – застрелиться всегда успею. Он качается от опьяненья, а я от усталости. Дошли до базарной площади. Никого нет. Но на площадь уже падают снаряды. Посреди же площади стоит странная какая-то, как “китайская”, лавочка. Довел он меня до нее и говорит: – “Лезь на потолок и лежи тихо, когда надо, я приду за тобой”. Я полез на эти самые полати, а он – слышу – ушел…
Лежал я 48 часов, а на 49-ом стало совершенно не в мочь. Чувствую – сдохну. Пусть уж лучше на улице, чем на этих самых полатях. И вылез я ночью, народу никого. Подошел к какой-то стеклянной двери, посмотрел на себя – не узнаю совершенно: стоит передо мной старик лет эдак на двести. Ну, думаю, стало быть меня и на свете нет. Так и пошел из города… Потом на одной маленькой станции, которую хорошо знал, прыгнул в поезд и поехал…».
