Но я не люблю, не понимаю пляски от разума и не понравилось мне, как эта женщина металась по сцене. Помню – было даже грустно, казалось, что ей смертельно холодно и она, полуодетая, бегает, чтоб согреться, выскользнуть из холода.
У Толстого она тоже плясала, предварительно покушав и выпив водки. Пляска изображала как будто борьбу тяжести возраста Дункан с насилием ее тела, избалованного славой и любовью…
Разговаривал Есенин с Дункан жестами, толчками колен и локтей. Когда она плясала, он, сидя за столом, пил вино и краем глаза посматривал на нее, морщился. Может быть, именно в эти минуты у него сложились в строку стиха слова сострадания:
И можно было подумать, что он смотрит на свою подругу, как на кошмар, который уже привычен, не пугает, но все-таки давит. Несколько раз он встряхивал головой, как лысый человек, когда кожу его черепа щекочет муха.
Потом Дункан, утомленная, припала на колени, глянула в лицо поэта с вялой, нетрезвой улыбкой. Есенин положил руку на плечо ей, но резко отвернулся…
Есенина попросили читать. Он охотно согласился, встал и начал монолог Хлопуши. Вначале трагические выкрики каторжника показались театральными.
Но вскоре я почувствовал, что Есенин читает потрясающе, и слушать его стало тяжело до слез…
И великолепно был передан страх:
Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью».
Сотрудничество А. Н. Толстого с «Накануне», начавшееся с помещения в самом первом номере, от 26 марта 1922 года, главы «Стрелка барометра» из повести «Детство Никиты», вызвало негативную реакцию у большей части эмигрантов, поскольку газета финансировалась из Москвы и была рупором «смены вех» – движения за возвращение на Родину. Ситуацию усугубила публикация в «Накануне» 14 апреля 1922 года открытого письма А. Н. Толстого к Н. В. Чайковскому, активнейшему борцу с Советской властью.
Упреждая возможные карательные санкции со стороны Союза русских писателей и журналистов в Париже, А. Н. Толстой 25 апреля 1922 года направил главе Союза П. Н. Милюкову письмо, в котором заявил:
«Прошу не считать меня больше членом Союза русских литераторов и журналистов в Париже».
И всё же правление Союза, собравшись 5 мая, приняло постановление, в котором говорилось:
«Принимая во внимание, что основным началом Союза как профессиональной организации деятелей печати является начало свободы печати и что членами Союза не могут быть лица, участвующие в органах печати, защищающих власть, отрицающую свободу печати, <Союз> считает гр. А. Н. Толстого, А. Ветлугина и И. М. Василевского выбывшими из числа членов Союза».
Вскоре после этого А. Н. Толстого на улице повстречал Р. Б. Гуль. Позднее он так описал эту встречу:
