«…В Москву приехал долгожданный Алексей Николаевич Толстой. Он прибыл поездом…
Через день я познакомился с ним в нашей редакции.
Он вошел так, словно все окружавшие его расстались с ним только вчера. С места в карьер он послал к черту Шварцвальд и стал говорить, что ни в какие Шварцвальды он не поедет – отдыхать надо здесь, под Москвой! На свете нет ничего лучше милого Подмосковья. Там, в Берлине, у него с женой было решено провести лето в Шварцвальде. Но к черту Шварцвальд! Он сегодня же напишет жене, что отдыхать будет здесь – снимет дачу и купит шесть ведер, чтобы воду таскать. Пожалуй, шести ведер хватит для дачи? А каким борщом угостила вчера его бабушка! Боже мой, что за борщ! Он уже написал жене в Берлин об этом борще. Ни в каком Шварцвальде не найдешь подобного. Да, московские бабушки еще умеют варить борщи!
Кто был тогда с нами? Катаев, – Толстой вообще не упускал Катаева от себя, – Михаил Булгаков, Левидов и я.
Толстой вспомнил, что Книгоиздательство писателей в Берлине дало ему денег с просьбой купить рассказы московских писателей для сборника в десять листов.
Он вдруг посмотрел на Катаева:
– Зачем это я буду возиться и покупать рассказы для сборника у разных писателей? Катаев, быстро соберите свои рассказы. Я покупаю у вас книгу. Десять листов. У вас нет еще своей книги? У вас будет книга, а у меня не будет забот.
Катаев ответил, что на книгу в десять листов у него не наберется рассказов. Просто еще не написаны. Он еще не успел написать десяти листов.
– Глупости, как это, чтобы у писателя не набралось десяти листов.
– Восемь, – сказал Катаев. – Восемь я еще наберу, Алексей Николаевич.
– Восемь – это не книга. Десять листов уже книга. Глупости. Наберете и десять листов. Вот вам деньги. Смотрите же, десять листов.
Толстой избавился от навязанных ему в Берлине денег, а Катаев продал свою первую книгу.
Недель через шесть я встретил его на Тверской сияющего:
– Миндлин! Смотрите! – Он вытащил из-за пазухи берлинское издание книги. – Первая книга! Теперь будет и вторая, и третья. Самое главное – выпустить первую!..
Между тем в Москве наступили своеобразные “Алексей-Толстовские дни”.
В театре Корша поставили нашумевшую до революции пьесу Толстого “Касатка”.
“Корш” в ту пору давно уже не был Коршем. Основатель и владелец этого хорошего московского театра умер. Театр арендовал Морис Миронович Шлуглейт – он и сохранил старую “марку” Корша. Состав труппы был по-прежнему коршевским…
Все знали, что “Касатка” поставлена в честь приезда Толстого в Москву. Премьера стала чем-то вроде чествования Алексея Николаевича. Как водится, после премьеры – банкет в буфете театра.
Приглашенных вместе с актерами труппы было человек восемьдесят. Пили, поздравляли Толстого с приездом. Речей было так много, что каждый слушал только себя. Но вот нашелся оратор, привлекший внимание решительно всех – сколько бы кто ни выпил. Никто не мог вспомнить его фамилию – то ли это какой-то актер, то ли спившийся литератор. Он говорил долго и главным образом о широте творческого диапазона Алексея Толстого.
– Дорогой, достоуважаемый и многочтимый Алексей… а… Николаевич. Мы в восхищении вашими книгами и пьесами. Мы зачитываемся и вашими “Хождениями по мукам” и… вашими поэмами… Например, “Иоанн Дамаскин”… Изумительно, Алексей Николаевич!.. И ваш “Царь Фёдор Иоаннович”… и ваш “Князь Серебряный”[31]… и, наконец, ваша очаровательная “Касатка”, которую мы сегодня смотрели… Э… э… господа… Я хотел сказать, товарищи… граждане… Это настоящий творческий подвиг написать все эти произведения.
Встал Алексей Николаевич и поблагодарил всех за приветствия. Потом, обращаясь к оратору, перепутавшему его с Алексеем Константиновичем Толстым, произнес:
– А что касается “Князя Серебряного”, то, сознаюсь, писать его было действительно трудно.
Вскоре после банкета в Большом театре происходил один из частых в ту пору митингов.
Издали – в первых рядах партера – я увидел Толстого. Но в театре мы так и не встретились. На другой день я встретил его на Неглинной. Остановились – он с места в карьер стал говорить, как хорошо в Москве, надо поскорее выписывать семью из Берлина.
Я сказал, что вчера видел его на митинге в Большом театре. Это был первый советский митинг, на котором побывал Толстой. Естественно, я спросил, понравилось ли ему.
Алексей Николаевич сразу нахмурился. Даже лицо его потемнело в досаде.
– Вы знаете, сколько человек задавали мне сегодня этот вопрос? Четырнадцать! Вы пятнадцатый. Это что, в Москве теперь мода такая – хвастать перед приезжими митингами? О-очень неинтересный митинг! И ни на какие митинги больше я не пойду. Я по Москве буду ходить. Я еще хочу по Москве-реке на лодке. Есть на Москве-реке лодки? Не знаете?
Мы пошли по Неглинной. Он шел и нарадоваться не мог на Москву».
