Теперь-то я понимала, что звоночки были. Хью бегал налево, я могла это заметить. Он уехал в Филадельфию вести семинар по живописи, а когда вернулся, я нашла в почтовом ящике открытку — «Олимпия» Мане, обнаженная дева на ложе. На обороте — ни адреса, ни подписи, только номер телефона и два слова: «Позвони мне». Хью уверял, что понятия не имеет, кто это прислал. Открытку выбросил. Но я стала присматриваться. Он вел себя совершенно как прежде. Он больше не садил в Филадельфию. Он вообще не делал ничего такого. И я убедила себя, что он не перешел черту. Однако я стала постоянно замечать, как ловят каждое его слово девицы на вечеринках и разнообразных официальных открытиях, как смотрят на него затуманенными глазами. В точности как я и свои двадцать пять, когда отправилась в Челси на выставку его картин.
«Хью Уокер: Портреты Нью-Йорка». Так называлась его выставка. К тому времени Хью уже был на полпути к вершине. В галерее я ознакомилась с его биографией: ему сорок три года, он родом из Виргинии и уже выставлялся в Музее современного искусства. Портреты, выставленные на этот раз, представляли собой его собственные отражения в витринах самых богатых и самых бедных районов Нью-Йорка, от Трайбеки до Восточного Гарлема. Они были написаны маслом и покрыты разными лаками, отчего слегка расплывались и словно бы светились изнутри. Я решила, что они великолепны.
Насмотревшись на картины, я узнала Хью в тот самый миг, когда он вошел в галерею. Он был высок и небрежен, в брюках цвета хаки и белой оксфордской рубашке с закатанными рукавами. Послав мне очаровательную кривоватую улыбку, он подошел к стойке и заговорил с персоналом, а мне вдруг стало очень жаль, что я не догадалась надеть джинсы посексуальнее. Волосы у него были темные, вьющиеся, глаза — карие, и в этом своем наряде он был вылитый Джек Керуак с рекламного плаката Gap под слоганом «Керуак носил хаки».
Поговорив с девушкой у стойки, он направился прямиком ко мне. Сердце мое лихорадочно застучало. Он представился, — акцент у него был южный, тягучий, как мед, — и протянул мне руку. Когда наши ладони соприкоснулись, в груди у меня что-то вздрогнуло.
— Здравствуйте. Я Хью Уокер. А вы?..
— Нора Глассер.
— Позвольте спросить, что вы думаете об этих картинах, Нора Глассер?
— Они красивые и непростые. Одухотворенные и в то же время злободневные, — ответила я и тут же, поддавшись дерзкому порыву, добавила: — Но есть и плохая новость.
— Какая же?
— Они как будто слегка не в фокусе.
Не моргнув глазом Хью принял самый серьезный вид, нахмурился и кивнул:
— Да, действительно. Боюсь, все дело в моих экспериментах. Видите ли, во время работы над картинами я закладывал в глаза вазелин.
— Вы шутите, правда?
Он подмигнул и вновь улыбнулся своей неотразимой улыбкой.
— Как и вы.
Я таяла от вспыхнувшего между нами жара.
Когда мы начали спать вместе, Хью стал рисовать меня. После того как он выставил в Нью-Йорке «Серию с Норой», его карьера резко пошла вверх. Он называл меня своей музой.
— Ты моя иудейка, темная и великолепная, — говорил он.
Мне никто больше не был нужен. Больше десяти лет голос Хью был первым, что я слышала, просыпаясь, и последним — перед сном. Мы были страстной парой. По ночам мы говорили обо всем на свете — в постели, ноги переплетены.
— Начинай ты, — настаивал он. — Расскажи мне все.
Порой я признавалась, что мне не нравится, когда с Хью напропалую флиртуют незнакомые девицы, а он заверял меня, что мне не о чем волноваться. Он даже цитировал знаменитые слова Пола Ньюмана о верности: «Зачем кидаться на гамбургеры, когда дома меня ждет первоклассный стейк?»
Мы вернулись из Рима — из отпуска, куда поехали, чтобы оправиться после второго неудачного ЭКО, — и через неделю после этого у нас в спальне образовалась гремучая смесь из алых трусиков и светлых волос. Это повергло меня в такую депрессию, что следующие четыре дня я только и делала, что спала. Но наконец я восстала, подобно Лазарю, и поплелась в кухню, чтобы дать Хью возможность еще раз разразиться объяснениями, что это было «просто увлечение» и что ему «нужна только я». Оказалось, что с этой девушкой — аспиранткой школы искусств — он познакомился на открытии галереи в Остине.
— Она зашла в гости, когда ты ездила к своей тете. Она на неделю приехала в Нью-Йорк и спросила, нельзя ли ей посмотреть мою новую работу, — сказал он. — Она принесла вино. Я выпил слишком много. Я уже ничего не понимал, и тут она… Прости меня. Пожалуйста, только не разбивай то, что нас связывает. Прошу тебя. Она мне безразлична. Совершенно безразлична.