Мне хотелось верить, что мы справимся. «Пожалуйста, только не разбивай то, что нас связывает». Я читала книги о том, как справиться с травмой после измены партнера. «Не ждите чудес». «Восстанавливать доверие вам придется долго». «Что бы ни произошло, не выспрашивайте подробностей», — советовали книги. Во время наших долгих жарких бесед с Хью я старательно обходила эти ловушки. «Его подкосили наши неудачи с ребенком», — рассудительно говорила себе я, и чувствовала, что понемногу начинаю его прощать. Однако спустя шесть месяцев, обшаривая его студию в поисках пропавшего ножа для снятия цедры (Хью вечно таскал из кухни все подряд, чтобы придать краске новую интересную текстуру), я поняла, что надежды больше нет.
За антикварной японской ширмой, скрывавшей стальную раковину в пятнах краски, я нашла стоящее у стены полотно. Это было явное подражание знаменитой фотографии Энни Лейбовиц на обложке альбома «Роллинг Стоунз» — той самой, где обнаженный Джон Леннон в позе зародыша обнимает одетую Йоко. На этом полотне обнажен был Хью. А обнимал он Хелен с круглым беременным животом.
Не в силах дышать, я смотрела на картину. Мое тело рухнуло на пол и скорчилось в позе зародыша. «Этого не исправить. От этого мы уже не оправимся. Он пырнул меня ножом в живот, и я истекаю кровью. Это смерть». Потом я услышала звук открывающейся двери, за спиной проскрипели половицы.
— Я не хотел этого.
— Зато я хотела ребенка. Это был мой ребенок. Ты разбил нашу семью. Ты разбил мне сердце.
В тот день, в студии Хью я дала себе молчаливую клятву: «Я вернусь к жизни, сколько бы времени на это ни ушло, и никогда не ожесточусь и не озлоблюсь».
Пообещать проще, чем сделать. Меня мучили жестокие фантазии, в которых я садилась в автомобиль и сбивала Хью и Хелен. Потом я являлась в широком гангстерском пальто по моде сороковых, доставала из кармана пистолет и вышибала из них дух прямо в постели, in flagrante delicto[1], чувствуя удовлетворение от столь разрушительной мести. Я снова и снова проигрывала в воображении эту картину. Мне было так плохо, что я начала посещать психотерапевта. Доктор Фельд единственный, кроме Хью (и, возможно, Хелен, если Хью ей рассказал), знал, что без кровопролития действительно не обошлось.
— Постарайтесь подробно рассказать о случившемся, — попросил доктор Фельд во время нашей первой встречи, строго на меня глядя, и занес ручку над желтым линованным блокнотом.
— Я попыталась уничтожить работу Хью. В прямом смысле слова.
— Когда это произошло?
— После того как я увидела эту картину в студии. Сначала мне было так плохо, что я даже не могла встать с пола. Хью все повторял, что нам надо спокойно все обсудить. Он все время называл ребенка «ошибкой». Он сказал, что не хотел, чтобы Хелен забеременела, однако, когда это произошло, она решила рожать. Он ждал рождения ребенка, чтобы обо всем мне рассказать. Он думал, что, увидев ребенка, я пойду на «соглашение».
— Какого рода соглашение?
— Он хотел, чтобы я осталась с ним и считалась чем-то вроде мачехи. «Сама ведь ты забеременеть не можешь», — сказал он. Мы пытались. Но мои яичники устроили забастовку.
— Вам, должно быть, было очень больно.
— Я была уничтожена. Я сказала, что он садист. А он заявил, что я «узколобая» и что у меня буржуазные взгляды. Он сказал, «в Европе все так делают». Послушайте, доктор Фельд, поправьте меня, если я ошибаюсь, но ведь обычно ребенка рожает жена, правда? Не любовница, а жена?
— Боюсь, что я не специалист в этой области.
— Да, конечно.
— И вы пытались уничтожить…
— Да. В конце концов я смогла встать. И увидела, что Хью поставил чайник, как будто такие вещи можно обсуждать за чаем, как будто мы парочка британцев и сейчас все спокойно обсудим за чашечкой «эрл грея». Я опять посмотрела на картину, где он с Хелен, и вдруг все вокруг стало красным. Буквально. Оказывается, так и вправду бывает. Вся комната стала алой. Я схватила первое, что попалось под руку, что походило на оружие, — у него на столе лежал резак для бумаги, — и замахнулась. Но он схватил меня за руку, и нож даже не коснулся холста. Но я слегка порезала ему руку.
Доктор Фельд стал писать в блокноте.
— И как он отреагировал?
— Сказал «у тебя истерика». Наверное, он был прав. Что было, то было. Вот только меня до сих пор мучают разные миражи.
— Какого рода?
Я колебалась. Доктор Фельд наклонил голову.
— Я воображаю, что причиняю им боль.
Доктор Фельд снова что-то записал.
— Вы говорили, что, если я опасна для себя или для других, вы обязаны уведомить власти. Вы ведь не станете этого делать из-за каких-то моих фантазий?
— Нет. Но вам было бы полезно разобраться с этим гневом здесь, чтобы он не вырвался наружу.
— Сколько понадобится встреч, как вы думаете? Меня беспокоит финансовый вопрос. Я успела переговорить с юристом, который ведет наш бракоразводный процесс, и его слова меня повергли в шок.
— Почему?