— В ананасовом платье? С удовольствием.
Я протянул ей куклу. Она взяла ее в руки и уставилась на нее с явным отвращением. Все-таки женщины — великие актеры. Вот они улыбаются, а уже через секунду у них вдруг делается такое лицо, словно под блузку заползла змея.
— Передайте шефу, что у него ровно час для того, чтобы позвонить Ирине. А если не успеет, то пусть вот с ней отправляется сегодня в театр, а потом в постель. Пока, Бассейн.
Она бросила мне куклу, и я ее поймал. Во всем, что касалось Барби, я приобрел известную сноровку.
Женщина направилась к выходу. При каждом ее шаге сапоги скрипели так, будто где-то недалеко палили из револьвера.
С куклой в руке я смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду. И вдруг отчетливо осознал две вещи. Во-первых, у Бернштейна есть любовница, которая моложе его, по крайней мере, вдвое. И, во-вторых, сама она ужасно похожа на кого-то, кого я хорошо знаю. Но не могу вспомнить. Хотя разгадка все время вертится у меня в голове.
Через пару минут в лавку вошел Бернштейн. Едва я произнес, что его спрашивала некая Ирина, он сильно побледнел и предостерегающе поднял ладонь, будто хотел от чего-то отгородиться:
— Вы мне ничего не говорили, я ничего не слышал. Ясно?
Он прошел в кабинет и закрыл дверь. Через минуту я услышал, как он ссорится с кем-то по телефону.
С этого момента дела мои пошли в гору со скоростью ракеты, запущенной в космос американцами. После того как я вернул Болеку сотню и дал еще одну сверху, он пришел к выводу, что такой честный человек, как я, заслуживает крыши над головой. И так как в квартире, где он жил, как раз освободилась койка, он пригласил меня пожить с ним под одной крышей, и я, не раздумывая, согласился. Ночевать в парке становилось все неуютнее — туристы наглели день ото дня. Мне приходилось фотографировать уже целые группы, и сторож начал меня узнавать.
Квартира, где жил Болек, располагалась во Втором районе, рядом с Пратером, на верхнем этаже старого доходного дома. Переселение туда означало для меня шаг к цивилизации. Высунувшись в окно, я мог теперь видеть то колесо обозрения, где, приняв меня за русского, итальянцы впихнули в меня семнадцать шоколадных батончиков.
В комнате стояли черно-белый телевизор и четыре двухъярусных кровати. На потолке висела люстра, жравшая электроэнергии не меньше, чем хороший маяк. Когда ее включали, можно было увидеть, как по полу разгуливают микробы. Самым удивительным в этой квартире оказался туалет. Которого в ней не было. Болек считал, что только из-за этого стоило приехать в Вену. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать: для отправления наших естественных надобностей предназначен малюсенький санузел в общем коридоре, ключ от которого есть еще у двоих жильцов. К счастью, эти двое оказались вполне безобидными: один — араб, торговавший газетами (все бы ничего, только каждый раз, когда кто-нибудь при нем слишком громко произносил название «Кроненцайтунг», у него начинались спазмы кишечника), другая — пенсионерка по имени Гертруда Рафла. Едва заслышав звук спускаемой воды, она неслась в туалет измерить остаток туалетной бумаги, чтобы удостовериться, что никто не оторвал лишнего от ее рулона.
Оказывается, хоть я и не знал этого поначалу, мне следовало благодарить Болекова соседа за то, что меня пригласили жить с ними. Едва услышав историю про бассейн, он стал на этом настаивать. Звали его Лотар, и был он из Штуттгарта. До него мне не приходилось видеть настоящих немцев (как и вообще иностранцев), говоривших по-польски. Правда, у него чувствовался смешной акцент, но в остальном его польский был почти безукоризненным, пусть и благодаря польским студенткам, как он утверждал. Причем учился он языку в таких обстоятельствах, когда готов был постичь любую науку, хоть бы и дифференциальное исчисление.
Вообще-то Лотар имел множество необычных качеств, и они раскрывались постепенно. Будучи родом из очень богатой семьи, он тем не менее являл собой образец скромности. Самым ярким тому примером служило его проживание с нами под одной крышей, хотя на те деньги, что присылали ему родители, он спокойно мог бы снять комнату в общежитии или даже квартиру в Первом районе. Но он якобы терпеть не мог студентов, и вообще, в жизни у него будет еще достаточно возможностей пожить в Первом районе. Особенно когда его руки — руки хирурга — начнут приносить доход.
