Совиная башня полностью

Лебёдушка охнула в когтях сокола, обожгла дыханием.

Тонкие пальцы пробежали по оголённой шее, коснулись груди, дотянулись до самого сердца и отстранили прочь.

Милош не посмел сопротивляться, остался недвижим и послушен.

– Уходи, – попросила Венцеслава почти жалобно. – Если не хочешь погубить меня, то уходи сегодня же.

– На рассвете, – шёпотом пообещал Милош.

Вокруг него потемнело, он видел только Венцеславу, она одна горела ярко, но слишком далеко – не дотянуться больше, не коснуться уже никогда.

В дверях она задержалась:

– Отец ищет Стжежимира, чтобы доказать его вину в пожаре и сговоре с ратиславской ведьмой. Твой учитель, скорее всего, скрывается среди погорельцев в предместьях среди троутоских купцов.

Милош кивнул, но Венцеслава уже не видела того, она скрылась за дверью, оставив его совсем одного.

Огонь пылал жарко, наполняя спальню тёплым воздухом, но Милош зябко ёжился, сидя в кресле, пока сумерки пробирались в комнату, предвещая приближение долгой зимней ночи.

– Ты как солнце, – донёсся голос из прошлого, что сгорело в пожаре Совина. Голос звучал так удивительно нежно, что Милош уже не был уверен, не придумал ли он всё сам. – Рядом с тобой тепло даже зимой, даже в этом каменном городе.

Он улыбался, касаясь губами тёмных волос, что пахли терпкими травами и полевыми цветами.

– Разве зимы иные на твоей мельнице?

– Да. – Её дыхание щекотало шею. – В избе тепло и пахнет хлебом и деревом, а мельница скрипит едва слышно на ветру, и колесо покачивается, будто желает снова побежать и разбить лёд на запруде. И даже в самые сильные морозы не страшно замёрзнуть, потому что…

Она замолчала, спрятала лицо, испугавшись собственных слов.

– Что?

Дара мотала головой и тихо смеялась.

– Нет-нет, это глупости всё. Дурное.

– Что, скажи уже, мне любопытно.

Её губы касались его плеча, когда она проговорила смущённо:

– В самый страшный мороз, когда всё живое – белое, хрупкое, мёртвое, но в родном окошке горит свет, когда знаешь, что тебя кто-то ждёт и хранит для тебя своё тепло даже самой тёмной ночью, тогда холод уже не страшен.

Милош не мог вспомнить, какими тогда были его слова, что сказал он Даре и не промолчал ли вовсе, но теперь ответил в пустоту, и ему показалось, что его услышали.

Это было глупо. Но Милош был слепым глупцом.

Ночью в коридорах стало неспокойно. Милош слышал далёкие голоса и скрип дверей, слышал чьи-то шаги и почти что кожей чувствовал чужой страх.

Он выжидал, не смея выйти за порог, но зная, что беда обязательно доберётся и до его спальни, ворвётся и разорвёт мнимый покой.

Скрипнула дверь.

– Вставай, господин.

В комнату прокралась Щенсна, Милош разглядел в тусклом свете луны её старое морщинистое лицо.

Окно было распахнуто настежь, Милош уже стоял нагим, укрываясь лишь одеялом. На груди висело соколиное перо. Он был готов и ждал лишь нужных слов.

– Улетай скорее, – взволнованно прошептала служанка. – Сюда идёт Тихая стража.

– Что случилось?

– Они нашли Агнешку, дурная девка всё разболтала. Создателем заклинаю, улетай, если не хочешь погубить госпожу.

– Передай ей…

Он запнулся, не зная, что сказать, а золото уже вспыхнуло в крови, побежало по рукам, обращая их в крылья.

Сокол кружил вокруг западного крыла королевского замка, слушал злые, пытливые голоса, разъярённый рёв Рогволода Белозерского, мирный голос Белой Лебёдушки и отчаянные причитания старой Щенсны.

Если он только бы попытался помочь, то обрёк бы Венцеславу и всех её близких на верную смерть.

Но западная часть замка прятала за величественными своими стенами не только семью Рогволода Белозерского.

Окно в покои Часлава было закрыто, и Милош едва не свалился вниз, рухнув с узкого подоконника. Ноги его всё ещё были птичьими когтями, вместо рта остался клюв, но уже человеческие пальцы разрывали слюду на окне.

Часлав спал крепко, так крепко, что не расслышал шум, а когда сон его ослабел, то Милош коснулся его висков, заставляя разум сдаться во власть дрёмы.