Но у Ежи появился шанс выбраться. Ведь так? Ведь не без причины звал его к себе Гжегож, не без причины искал для него целителя? Ежи нужен был ему живым и здоровым, и осознание собственной ценности, пусть и сомнительной, дарило надежду. Ежи выберется, обязательно выберется и больше никогда не вернётся в подземелья замка.
На этот раз Толстяк привёл Ежи не к Гжегожу, да и комната оказалась другой. Ещё меньше и грязнее, она была скудно освещена парой лучин, а из мебели там стояла одна-единственная лавка. Видно, прежде это была простая темница, но теперь на лавке, разложив свои инструменты, сидел целитель.
Он назвался Яцеком, был немолод и толст, щурился в полутьме, словно крот, и носил пышные усы, что так любила старая рдзенская знать малая и великая.
Яцек почти не говорил с Ежи, резко и коротко приказывал: сначала снять рубаху, потом задержать дыхание, после дышать сильнее и громче, а сам прикладывался ухом к груди и слушал тяжёлые хрипы.
Под конец он проткнул палец Ежи иглой и пару капель крови собрал в бутыль, наполненную тёмной жидкостью. В полумраке свет сыграл в чудную игру со зрением Ежи, и ему показалось, будто золотые искры вспыхнули в бутыли и тут же потухли.
Яцек поджал губы, пошевелил недовольно усами, собрал свои бутыли и иглы в небольшой сундучок и молча ушёл.
Толстяк ждал за дверями. Он отвёл Ежи к Гжегожу, но пустил не сразу, сначала заставил ждать у двери. Ежи вслушивался в тишину изо всех сил, и порой ему слышался низкий голос Яцека, и голос тот казался злым и даже возмущённым.
Не скоро открылась дверь, из комнаты вышел целитель. Он чуть не сморщился, заметив Ежи, и ушёл прочь, утащив за собой сундучок.
– Заходи, Ежи, – позвал Гжегож.
Внутри было совсем темно, только всполохи из-за приоткрытой заслонки печи рождали тени на стенах. Гжегож сидел за столом, пил из глиняной кружки медленно, смакуя.
– Налить тебе чая, Ежи? – предложил он как старому другу.
Ежи растерянно кивнул. Гжегож поставил кружку на стол, взял с огня небольшой котелок и налил в другую кружку чай. Уголок его губ дёрнулся.
– Погрейся у огня, ты, верно, задубел в подземельях, – произнёс Гжегож.
Слова подействовали словно заклятие. Ежи вмиг оказался у печи, протянул руки к пламени, зачарованно глядя на пляску огненных всполохов.
Гжегож поднялся, ногой подтолкнул табурет, передвигая ближе к огню, и сел, протянул Ежи вторую кружку.
– Хороший, да? Привезён с Лу Ху Чу. Узкоглазые знают толк в этом напитке, не то что в спиртном. Ты пробовал этот их сакэ?
Однажды Милош угощал Ежи напитком с островов. Ежи так захмелел, что и двух слов не мог связать, да ещё пытался сплясать, но вместо этого запутался в собственных ногах, упал и повалил девушку из дома госпожи Франчески. Милош уверял, что Ежи вытошнило на её платье, но этого уже, слава Создателю, он не помнил.
Вряд ли стоило рассказывать об этом Гжегожу. Ежи прижался к печи, вдыхая нагретый воздух. Он ломал голову над ответом, словно его спросили о смысле бытия, а Гжегожа, кажется, вправду не волновал ответ. Он глотнул ещё чая из кружки и задал новый вопрос:
– Кто твой отец, Ежи?
Мысли смешались. Простой вопрос задал Гжегож, проще некуда, но так неожиданно, с таким значением он прозвучал, что Ежи растерялся, словно не знал ответ.
– Сын хозяина харчевни. Мать там работала.
– Вот, значит, как, – хмыкнул Гжегож. – И чего тогда твоя мать бежала от такой жизни? Или кормили в харчевне дрянью?
Горица редко рассказывала о прошлом, но Ежи знал, как всё было:
– Родители не благословили их брак, им пришлось уйти из дома.
– Не благословили? Работящая девка, кухарка – да в харчевне. Золото, а не жена. Почему ж свёкр такое сокровище упустил? И чем не угодил наследник харчевни родителям твоей матери? Они ей принца сватали?
– Да нет, просто… – забормотал Ежи и сам запутался в словах и звуках, в собственных мыслях запутался, как котёнок в клубке ниток. Ему прежде и в голову не приходило задуматься над этим. Странно, и вправду.
– Просто, – буркнул Гжегож в кружку.
Он замолчал, и только треск поленьев царапал тишину, ласково баюкая. Ежи сидел, слушая урчание огня в печи, и глядел с вопрошанием на Гжегожа, как будто тот лучше знал, почему родители Ежи ушли из отчего дома. Но заговорить первым было страшно.
– Целитель рассказал мне о природе твоей болезни, – нарушил молчание Гжегож.
Ежи встрепенулся, прислушиваясь.
– Он сказал, что встречал такое прежде, но все, кто приходил к нему за лечением, скоро умирали. Яцек говорит: они были малыми детьми, часто младенцами.
– Так он не знает, как помочь? – испугался Ежи.
– Знает, – успокоил его Гжегож. – И поможет. Те дети жили так мало не потому, что Яцек дрянной целитель, а потому, что он тут же бежал докладывать о них Охотникам, а те, как ты знаешь, скоры на расправу.
– Охотникам?
Блеклые глаза сверкали на грубом лице, казалось, что зима выглядывала из глазниц и смотрела на Ежи, изучала, пробовала его страх на вкус.
