Разрешив конвоиру завести клиента и быть свободным, я начал обстоятельно располагаться за видавшим виды столом. Не глядя на переминающегося у двери плюгавого цыгана, я достал из папки дело и раскрыв на нужной странице, положил его перед собой. Если бы у меня было больше времени на подготовку, я бы обязательно захватил с собой термос с чаем и бутерброды. Нет, не для налаживания контакта с арестованным. Исключительно для антуража. Ну и, чтобы чайку попить, когда такое желание возникнет.
Гриненко уселся на лавку и принялся изучать стоявшего перед нами бизнес-чавэлу.
Нику Радченко не был эталоном цыганского мужчины. И русского, и мордовского тоже не был. Очень не красавец и сильно ниже среднего роста. Шарма ему добавляли будто накачанные пока несуществующим ныне ботоксом толстые губы. И еще пористое, как целлюлит на толстой жопе перекормленной пенсионерки, серое угреватое лицо. Эффектно завершали всю эту тусклую картину обтянутые хэбэшным трико тонкие, но зато по-кавалерийски кривые ноги.
Так и не сподобившись до сей минуты увидеть роковую ветреницу Розу, я уже заранее ей сочувствовал. И был готов оправдать все её изменщицкие шалости. Если таковые имели место быть в её полной экспрессии цыганской жизни. Будь у этой добродетельной женщины не минусовой размер груди и хотя бы умеренно кривые ноги, она уже была бы достойна лучшей доли. Чем вот этот её, ни хера не ясный и ни разу не сокол, Нику.
Единственное, что при взгляде на мосье Радченко не позволяло усомниться в его профессионально неукротимом цыганском характере, так это были его глаза. Вроде бы и они так же были мутными, как и весь он сам… Но горели его зрачки так неистово, как порой сверкает еще непогасший окурок из тёмного очка деревенского сортира. Куда не докурив, его неловко оборонили, справляя малую или более серьёзную нужду.
— Ты у нас кто, рома? — с ленивой неохотой оторвавшись от бумаг, словно главная моя задача, это убить время, поднял я глаза на цыгана, — Ты же вроде не Иоска? Не Романенко⁈ — изобразил я досаду лицом. И раздраженно обернулся влево, где почти ковыряясь в носу, демонстративно скучала моя оперская массовка «Кушать подано!».
— Я тебе кого велел для допроса обеспечить⁈ — прошипел я Станиславу, не заботясь, сколько слюны из моего рта вылетит в его сторону, — На хера мне этот гадёныш⁈ За него нам с тобой никто спасибо не скажет! Я же тебе еще по дороге сказал, что сегодня нам Романенко нужен!
Стас испугался, как и положено в меру, но голову в плечи вжал и было видно, что свой косяк он признаёт. Да, признаёт, но это вовсе не значит, что обоснованные оправдания небольшой оплошности неуместны.
— Товарищ следователь! — плутоватое лицо разгильдяя неуверенно кивнуло в сторону так и стоявшего у закрытой конвоиром двери Нику. — Да какая нам разница! Романенко мы завтра выпустим! Пусть еще сутки посидит, ему только на пользу будет! А сегодня давайте с этим придурком поработаем, ему всё равно еще лет пять баланду хлебать и клопов давить!
— Так, любезный? — мой ассистент уже совсем весело подмигнул напряженно слушавшему нашу перебранку цыгану. — Готов пострадать за товарищей? Года четыре?
— Зачем пострадать⁈ — неожиданно низким басом выдал он своё несогласие с позицией опера, — Я тоже на свободу хочу! У меня семья дома! Жена молодая…
При последних словах угревая сыпь на его физиономии начала наливаться малиновым светом. Ногу в домашнем стоптанном тапке он отставил в сторону, а своё, малым сроком беременное пузико вызывающе выпятил вперёд. Тем самым, очевидно, подчеркивая категорическое своё несогласие с отведённой ему ментами судьбой.
— Да ты не стой, как посторонний, ромалэ! — решил я немного разрядить обстановку, — Ты же здесь у себя дома! Проходи, присаживайся! — ткнул я зажатой в пальцах авторучкой в забетонированную в пол железную табуретку.
Нику тест не прошел и на «у себя дома» никак не отреагировал. Меня это порадовало. Вести разговор с ним будет куда проще, нежели бы он оказался интеллектуалом Латыповым из «Что? Где? Когда?».
Благодарно кивнув, цыган уселся напротив меня на жесткое каторжное сиденье. Продолжая смотреть на меня одновременно с недовольством и недоверием.
Чтобы клиент домыслил себе еще какой-нибудь кромешной дури, я решил немного потянуть время и начал неторопливо заполнять шапку протокола.
Какое-то время сын степей и кибиток сдерживался и ёрзал задницей по железной табуретке молча. И всё время неодобрительно косился на сонного Гриненко. Потом он на что-то решился и попытался сократить расстояние между собой и мной до интимно-доверительного. И машинально попытался придвинуть свой стационарный табурет поближе к столу. Разумеется, победить бетон и сталь у него не получилось. Он и его табуретка остались всё так же страшно далеки от следствия. Настолько, что решать со мной вопросы шепотом по-прежнему было невозможно. А бездельник Стас, смежив веки и беспечно откинув голову на «шубу» стены, всё так же пребывал в дрёме.
