В эту минуту я в очередной раз порадовался тому, что мне всё еще везёт на толковых сослуживцев. Которые со временем становятся мне настоящими друзьями. Везёт, что пока еще эта моя новая жизнь иногда сводит меня с умными и надёжными людьми. Ибо нечасто случается, что товарищ по службе, подставляющий тебе своё плечо, в этот момент здраво осознаёт происходящие события. Когда он трезво оценивает все возможные риски. Риски, прежде всего лично для себя любимого. А это качество во все времена стоило дорого. И всегда будет стоить. Особенно в тех случаях, когда какая-то из задуманных авантюр не просто шепчет, а истерично вопит об опасности. Когда она, эта авантюра, лично твоя инициатива. И особенно в тех случаях, когда она слишком далеко выходит за рамки действующего законодательства. Как раз, как в этом конкретном случае…
Не дождавшись уточняющих вопросов от Гриненко и порадовавшись его немногословной тактичности, я сам решил поинтересоваться его жизнью. Прежде всего для того, чтобы как-то отвлечь друга от преждевременного обсуждения крамольной темы насчет среды.
— Ты лучше скажи, как у тебя дома дела обстоят? Как дети? — с доброжелательной усмешкой покосился я на вальяжно развалившегося в кресле старлея,— Как твоя Марина поживает? Умиротворилась наконец? Или она, наоборот, только вошла во вкус и теперь требует от тебя новых социальных благ? — я внимательно присмотрелся к другу, — Не появилось у неё пока еще новых желаний? Стать владычицей морскою, например? И, чтобы ты служил не МВД СССР, а у неё на посылках?
Стас встрепенулся и, как мне показалось, непроизвольно принял позу, более благопристойную. Вернее сказать, более подобающую советскому милиционеру. Напряженно-озадаченную и не такую развязную.
Собравшийся опер точно также ответно метнул в меня косой взгляд. В котором я успел заметить настороженное удивление и непонятное мне недовольство.
— Откуда знаешь? — после недолгой паузы он еще сильнее сузил он свои заплывшие глаза, — Ты что, с моей Маринкой разговаривал? Она уже и до тебя со своей глупой ересью добралась?
— Когда бы я успел⁈ Да и не добиралась твоя жена до меня, — пожал я плечами, — Ерундой болтать изволишь, дорогой товарищ! Незачем мне с ней разговаривать, если и так всё известно наперёд! — переключив скорость и не удержавшись от злорадного веселья, гыгыкнул я, — Она же у тебя нормальная баба, значит, и мыслит она тоже в соответствии с заложенной в ней программой. С нормальной, бабьей программой.
После этих моих слов старший лейтенант Гриненко поначалу слегка завис.
— Не понял⁈ Это как? — попытался нахмуриться сосредоточенный опер.
С учетом пролонгированной деформации его физиономии, получилось у него это достаточно несуразно. Я бы даже сказал, комично. Настолько комично, что я не смог сдержать очередной улыбки.
— Чего ты щеришься? Самый умный⁈ — раздраженно сдвинул брови внезапно и на ровном месте осерчавший друган, — Поясни мне убогому, умник орденоносный, какая еще программа? Моя жена, она тебе что, телевизор, что ли⁈ Давай, говори уже, какая еще к чертям собачьим программа?
Гриненко зачем-то накручивал себя. Он заметно нервничал. Видимо, от отсутствия понимания тех трансформаций, которые происходят с его женой.
А до меня только в эту секунду дошло, что далеко не все слова мы со старшим лейтенантом сейчас понимаем и воспринимаем одинаково. Вроде бы и приличные они, эти слова, и даже вполне распространённые в нынешнем обиходе… Но вот эпохи, в которых мы со Стасом впитывали в себя значения этих слов… Н-да…
— Нет, дружище, ты пожалуйста успокойся, твоя Марина не ламповый телевизор. Она даже гораздо лучше транзисторного, можешь мне поверить! — покачал я головой, пока еще не в полной мере понимая причины стасовской обиды за свою жену, — А программы, чтоб ты знал, они не только у телевизоров бывают. В нас во всех присутствуют свои программы. И это, я тебе скажу, вполне нормально! У нас, у мужиков, одни установки, а у женщин они совсем другие. Мы с тобой по одним стандартам мыслим, а женщины по иным. Ну ты сам посуди, разве не так?
Я снова окинул взглядом напарника, на лице которого читалось сосредоточенное осмысление услышанного. И как мне показалось, мои несложные объяснения его частично удовлетворили.
— Так! — тщательно обдумав мои слова и помолчав, мудро согласился опер, — Так-то оно так, но только дуры они! — вдруг с чувством, но без какого-либо логического перехода через пару секунд добавил он.
Я понял, что вектор оперского неудовольствия сместился. С моей персоны на личность мадам Гриненко. На Марину, то есть. Осталось только узнать причину этого неудовольствия. Для этого надо всего лишь продолжить провокацию.
— Не согласен! — решительно возразил я вновь насупившемуся другу, — Причем не согласен категорически! Глупую глупость ты сейчас произнёс, Станислав, вовсе не дуры они! Они просто-напросто женщины. В отличие от нас, от людей, они существа совсем другого порядка! Самого, что ни на есть наивысшего! Ровно потому они и мыслят иначе, и писают сидя.
