— …Вот почему напрашивается вывод, что империалистические державы оставили нам весьма сомнительное наследие. Мелкобуржуазная сущность многоликого просвещенного общества Африки и других, некогда зависимых территорий является печальным подтверждением убежденности империалистов, что не должно помогать африканцам, как, впрочем, и другим народам, в их культурном развитии… И вот теперь пришло наконец время, когда…
В перерыве делегаты, разбившись на отдельные группки, оживленно обменивались мнениями о докладе, только что прочитанном Франсуа. Листали выставленные на стендах книги, рассматривали картины и скульптуры. Чини подошла к одной из групп у стенда с книгами.
Франсуа говорил на каком-то странном смешении английского языка и французского, который в его устах звучал особенно музыкально, подчеркивая тонкость его восприятия и художественного вкуса. Половину из того, что он говорил, она не понимала, но то, что понимала, находило отклик в ее душе.
Они рассматривали книги, потом пили кофе, потом постепенно разговорились, стали рассказывать друг другу о себе. Франсуа был что-то около шести футов росту. Он пришел на конференцию в красной рубашке с закатанными до локтя рукавами, и ей был виден темный пушок, покрывавший его руки. В углах его губ все время пряталась насмешливая улыбка, как бы говоря ей, что уж кому-кому, а им-то обоим все известно об этих профессорах, критиках, антропологах и наблюдателях, собравшихся здесь, чтобы поболтать об африканской культуре.
Большинство присутствующих было одето весьма пестро. Чини постаралась одеться как можно элегантнее. Волосы она закрепила высоко на затылке, конец ярко раскрашенной ткани, облегавшей ее фигуру, перекинула через руку. Почему-то тщательно продуманный туалет был ей сейчас в тягость. Она чувствовала себя не в своей тарелке до тех пор, пока не увидела ошеломляющий наряд молодой женщины, сидящей напротив, тоже, видимо, стенографистки. На той было платье из нежно-голубого, сложенного вдвое прозрачного нейлона, легкого, как дуновение ветерка. Косметику на ее лице вполне бы одобрила прославленная фирма «Макс Фактор», несмотря на то что ею воспользовалась африканка. Позже Чини узнала, что женщина эта работает репортером на нигерийском радио.
— Я служу секретарем-машинисткой, — ответила Чини на вопрос Франсуа. Она улыбнулась. — Одна из восемнадцати в конторе.
— Вы давно говорите по-английски?
— Да.
— Пишете что-нибудь?
— Нет. Читаю, что пишут другие. Меня прислал сюда босс застенографировать доклады. Нет, сама я не пишу. Я читаю в основном любовные романы.
Он покраснел. Она поняла, что сказала что-то неуместное, и попыталась исправить свою оплошность.
— Первый роман, который доставил мне истинное удовольствие, назывался «Когда шепчет любовь».
— Понятно… Никогда не слыхал о таком романе.
— О, это было очень давно, я тогда еще жила в монастыре. — Она хорошо помнила книгу и с ходу принялась пересказывать ее. Но где-то на середине повествования почувствовала, что приподнятому духу конференции явно не соответствует ее бойкая болтовня, и осеклась, замолчав так неожиданно, что обоим показалось, будто они провалились в безмолвную пустоту, хотя в огромном зале вокруг них по-прежнему велись оживленные разговоры.
Но тут прозвенел звонок и они вернулись на свои места.
Чини по-прежнему работает в Лагосе. Тот, кто знает ее, охотно расскажет вам о ней, да еще вздохнет и сокрушенно покачает головой. Не надо быть слишком наблюдательным, чтобы понять, почему она стала объектом разноречивых толков. Но она теперь совсем другая: безучастная, спокойная, сдержанная. Она так добросовестна, что иногда босс вызывает ее к себе в кабинет и говорит:
— Послушай, Чини, ты уж слишком много работаешь, отдохнула бы немного.
И тогда она улыбается своей загадочной улыбкой и отвечает:
— Разве? Мне доставляет удовольствие много работать на благо моей родины.
При этих ее словах босс молча хмурится и поспешно гасит окурок сигареты. Словно она коснулась чего-то очень сокровенного.
— Можно идти?
Тогда на лице хозяина появляется улыбка и он говорит, не обращая на нее никакого внимания:
— У всех у нас случаются несчастья, сама знаешь. Не надо замыкаться наедине со своим горем. Франсуа умер, но ты не виновата. Правда; ты любила его… Но эта любовь не принесла тебе счастья.
По ее лицу катятся слезы. Не в силах выносить этого дальше, она беспомощно озирается и тяжело опускается на стул. Он обращается к ней как друг, как человек, знающий ей цену и понимающий, сколь необходимо ей счастье.
— Почему бы тебе не найти кого-нибудь другого, а, Чи? Ты почти совсем не бываешь на людях. Ты… О господи, да что толку с тобой говорить?
Он выходит из себя. Этот человек, тихому, доверительному голосу которого внимает толпа, выходит из себя, не в силах переубедить Чи — свою собственную секретаршу, Он все говорит и говорит, а ей кажется, он не здесь, рядом, а где-то далеко, по другую сторону высокой стены. Между ним и ею непреодолимая преграда — ее женское упрямство, и она не видит его, даже не слышит.
