Немного погодя я остановился у закусочной на краю дороги, посреди безбрежной равнины; навес, и рядом с ним — загон для овец. Я выпил там пива с группой крестьян. Пиво было не слишком холодное, его достали из ведра с водой, стоявшего в тени, я ничего не сказал на этот счет, но, черт побери, от привала ждешь лучшего. Я также долил воды в мотоцикл, под внимательными взглядами моих новых знакомых. «Могученький» был в порядке, хоть и трудился на славу. Пастухи стали выпытывать у меня, куда я еду да откуда, мой ли это мотоцикл и так далее, живут они в глуши, и другого развлечения у них нет, вот они и допытываются, как будто гражданские гвардейцы. Чтобы позабавиться, я стал с ними говорить по — английски и отказался платить за выпитое в компании пиво, еще чего. И если бы я тотчас же не удрал, они бы меня впутали в свои расходы. Я бросил их, когда они затеяли пари, можно пи выпить в один присест целую бутылку коньяку, не отрываясь от горлышка. «Минуточку, мне надо по нужде», — сказал я, воспользовавшись паузой, а один из них, когда я уходил, застыл с горлышком бутылки во рту, намереваясь залпом ее опорожнить. «Могучий» и я — мы смылись, и чего я и сейчас не могу понять, так это как такие люди, за редким исключением недоедающие, заключают подобные пари, да еще в такой знойный день. Этот тип будет не первым, кого хватит удар.
Я продолжал спускаться и спускаться и проехал без остановки Мадридехос, пересек Пуэрто — Лаписе и посмотрел, сколько осталось бензина, так как вспомнил, каково мне пришлось на старой станции обслуживания, когда этот тип Хуан Педро пристал ко мне, да еще обещал устроить в Мадриде, а потом донес на меня, а все потому, что я его раскусил и не захотел плясать по его дудке, еще чего; но мне горючего хватит, по крайней мере до Мансанареса, и я поехал дальше. Начинался длинный отрезок пути, где всегда заторы, едешь, а не продвигаешься, все одно и то же, на том же месте, ползешь как червяк через Льянос- дель — Каудильо, красивое новое селение, но в нем на улицах — ни души, а жара все так же одолевает, хотя солнце шпарит тебе уже в лоб и на небе появляется вокруг него оранжевая дымка, чуть — чуть с фиолетовым, если вглядеться.
Первый сильный порыв ветра говорит о том, что день подошел к концу и вот — вот стемнеет; этот порыв настиг меня, но он был еще горячий, удушливый ветер пустыни, ядовитый, как хвост скорпиона, порыв слишком ранний и обманчивый, насыщенный сухой пылью и остатками жнивья, он поднял на дороге грязный вихрь пыли, взметнувшийся до самого неба. Пересохли рот, зубы, кожа, хорошо еще — на глазах очки.
И вот вблизи Мансанареса, на такой прямой дороге, я увидел первое дорожное происшествие. Перевернутых машин много, когда едешь прокатиться или отправляешься в долгое путешествие, но, хотя каждый день на дорогах попадается около десятка трупов, нелегко видеть трагедию в тот самый момент, когда несчастье только что стряслось.
У самого выезда из Мадрида валяется «дофин», одна из этих машин, которые, кая^ется, специально делают, чтобы оставлять женщин вдовами, совершенно сгоревший, он, верно, все еще там, справа ог дороги, любопытно, он без всяких там вмятин, а только сгорел, и его поставили в сторону; потом я увидел перевернутый грузовик, колесами вверх, весь искореженный, непонятно, почему его не уберут, но он так там и лежит. А у въезда в Аранхуэс, на по вороте, — вконец искореженный «рено-8», два — три дерева из тех, в которые он врезался и протащил вперед, вдавлены в него или исчезли под железом и стеклом, прямо смотреть страшно.
Этот случай тоже произошел на прямом участке дороги, как и тот, с грузовиком, видимость отличная, и тем не менее там были две перевернутые машины, одна португальская и одна немецкая, а вокруг столпилась куча машин, часто это ведет к новым авариям, тем, что называют цепными; водители перепуганы, а полицейские уже спрыгивают с мотоциклов — помочь и составить донесение. Я остановился в нескольких метрах впереди, хотя мы, мотоциклисты, не обязаны вмешиваться, преступлением считается не оказать помощь машине твоей категории, а что, к примеру, мог сделать я один, не на мотоцикле же везти столько жертв; и все‑таки я, сам не знаю почему, остановился, хоть и больно смотреть, но хочешь разглядеть все, намотать на ус, как и что, посочувствовать, и я увидел, как вытаскивают из машины пострадавших — двух женщин и одного мужчину, бледных, побелевших, только красные пятна крови на лбу и запачканные брюки; безжизненных, как марионетки, их укладывали в другие машины, чтобы скорее доставить в больницу — может, еще не поздно, но какое там. Обе машины отбросило на обочину, они находились на изрядном расстоянии одна от другой, обе перевернуты вверх тормашками и не слишком поломанные. Некоторые проезжали не останавливаясь, даже не взглянув на происшествие, по — моему, это бесчеловечно, но, по правде говоря, помочь уже было нечем, и остановись они — только бы помешали. Так что я снова сел в седло и, несколько раз оглянувшись, поехал дальше по кошмарной этой дороге.
