Гвардейцу кричали, что он ошибся, что виновный, этот бессовестный эксгибиционист, — совсем не тот, «тот был другой, Макарио, это не он, этого парня я хорошо знаю, он тут не раз проезжал…», но подлец не хотел меня отпускать: «В участок» — и стискивал мою руку, как будто хотел утащить меня вместе с мотоциклом, «Этот гражданин арестован, и тот, кто воспротивится действиям властей…», но тут появился другой полицейский, слава богу, это был явно капрал, он подозвал моего психа и стал говорить ему, что он ошибся, что я не преступник и так далее; воспользуйся я случаем и удери на «Могучем», прибавив газу, меня не оштрафовали бы на десять песет, а они меня все‑таки оштрафовали за то, что я ехал через селение в купальном костюме.
— А как же англичане, — закричал я, уплатив, — у них что, особые привилегии? Вы что, не видели их нагишом в автобусе, они должны были здесь проехать совсем недавно… А все другие, едут себе в машинах в чем мать родила, им можно, да? — Я приободрился, потому что люди мне сочувствовали. — Выходит, здесь спрашивают только с испанцев, да?..
Некоторые из зевак, возбудившись, начали кричать что‑то о Гибралтаре, и это так разозлило капрала, что он приказал мне одеться и ехать через селение в брюках и куртке, видана ли такая несправедливость. Но едва я миновал селение, как снова разделся до плавок — мне понравилось ехать всем напоказ, к тому же так было прохладнее, но главное — я это сделал как протест, нельзя же давать командовать собой.
Дорога становилась все труднее, на больших отрезках она была очень узкой и полной изгибов, а в некоторых местах совершенно разрушена, с выбоинами, в которые я нырял и вылетал оттуда как мячик, от чего страдал подвес рессоры и едва не трескались колеса.
Мне удалось развеселиться, напевая, крича и бешено мчась по склонам и извивам.
Но к часу дня я был снова измучен и умирал от голода и решил остановиться, только чтобы заправиться и выпить несколько рюмок коньяку, а если это меня не подбодрит и я свалюсь замертво в кювет, то история кончится раньше, вот и все.
Мне надо было спешить, и я мчался во весь опор, когда случилось то, что должно было случиться: на одной из этих колдобин сломалось колесо. Я замечтался — и сразу же очутился в кювете, в десяти метрах от мотоцикла, но что хуже всего — когда я стал чинить колесо, оказалось, у меня нет ключа, заплат для покрышки и прочего дерьма, вот проклятье. Теперь, когда я влип в эту передрягу, которая с каждым может случиться, пусть мне скажут, чего стоит карданный двигатель с таким большим объемом, с цилиндром из крепкого хромированного алюминия, чего стоит эта рама из усиленной трубы со штампованной накладкой, с встроенным ящиком для инструмента и «бардачком» впереди, чего стоят барабанные стомиллиметровые тормоза в едином блоке, будь они неладны, и втулки с подшипниками, передняя и задняя, пусть мне скажут, чего стоит вся эта реклама, когда с тобой случается подобное несчастье, почему не предусмотрели хоть какое- нибудь запасное колесо, я говорю это серьезно и зло: ведь я еще не выплатил до конца деньги за эту «дукати», и, дай бог мне только выбраться из беды, я больше и не подумаю потратить хоть грош, пусть забирают ее назад, если хотят, свинство какое.
И какой же я был злой и несчастный, если от бешенства стал колотить «Могучего», моего красавца, словно он в чем‑то виноват.
Потом я немного успокоился и заметил царапину на локте, я увидел кровь, но это был пустяк, и я сел на землю — поглядеть, что можно сделать. Солнце шпарило, то был расплавленный огонь, волны зноя окатывали меня одна за другой, душили посреди поля, где ни на тысячу лиг вокруг не было намека на оливковую рощу, чтобы укрыться. Я был черным, кожа в пыли и грязи, чумазый — как угольщик. С трудом протер очки, такая на них была корка земли. Невозможно было сидеть просто так, если я не предприму чего‑нибудь, мне крышка. Я начал ругать и поносить самого себя, ведь это выходило из всяких границ, ничего себе конец недели, шведок, чего доброго, всех порасхватают. Я оглянулся по сторонам, никого, ни души, солнце жжет, и не на кого рассчитывать… Лишь изредка проезжала какая‑нибудь машина, дорога эта была не из самых оживленных, здесь, посреди гор, мало кто ездил и можно было околеть, что мне и грозило.
Я начал делать машинам знаки, чтобы они остановились, но эти бездушные подлецы оставляли меня подыхать одного, со сломанным мотоциклом, что уж там говорить о человечности. Может, их пугал мой вид или казался неприличным, тогда я оделся, брюки поверх плавок и все остальное, но и это не возымело успеха. Ведь видели, я держу в руке колесо и колесо проколото, а рядом со мной мотоцикл, и я вполне мог бы обойтись без их помощи, если бы не проклятая авария; я бы к ним ни в жизнь не обратился и ничего бы у них не просил, не поглядел бы даже на их рожи, а только плюнул бы, но им хоть бы что, едут, удобно откинувшись на спинку сиденья; черт бы их побрал, чего можно пожелать таким типам, кроме как разбиться на первом же повороте.
