А время себе шло, и мне уже нипочем не добраться до Торремолиноса.
Я продолжал знаками просить водителей сделать милость: остановиться и подбросить меня до ближайшего селения или бензоколонки, где можно починить колесо, но никто не обращал на меня внимания, хотя они, безусловно, меня видели; ехали мимо, и некоторые глядели на меня, но словно бы и не к ним я обращался. Я растопырил ладонь правой руки, прося об остановке, большим пальцем указывал в направлении их хода, чтобы они подвезли меня, а в левой руке держал и показывал им поврежденное колесо. Но они не желали понимать, точно я ненормальный, удовольствия ради жарюсь на солнце, высунув язык. Так их и растак! Я пользовался минутами, когда никто не ехал мимо, чтобы немного посидеть, с яростью отбрасывал колесо и смотрел на мотоцикл с настоящим отвращением, я делал передышку и закрывал голову руками, а едва заслышав малейший шум мотора, стремительно вскакивал.
Нет, надо было мне давным — давно уехать в Германию или вступить в иностранный легион или еще куда‑нибудь. Всегда мне не везет, такой уж я неудачник.
Немного погодя небо внезапно прорезали два американских реактивных самолета, с ужасным грозным ревом, и потонули в двух параллельных струях белого дыма, и я уже начал проклинать их, но вдруг около меня, резко затормозив, остановилась машина, и я увидел, что машина эта — американская, а в ней полно девушек, и эти девушки, без сомнения, были молодые распутные американочки, вполне доступные.
Их была целая куча, невесть сколько, одни женщины и женщины, все молодые, и все американочки, у бога милости много, сейчас я им покажу, что такое испанец, а особенно уроженец Юга, как я. Автомобиль был похож на огромную лодку, длинный и громыхающий, кажется, свет- ло — зеленый, с облупившейся краской, он был полон пыли и всякого барахла. Сначала девицы стали выражать неудовольствие из‑за мотоцикла, но я быстро изменил план действий и вместо просьбы отвезти меня починить колесо, а потом вернуться — поди знай, найдется ли еще кто‑нибудь, кто возьмет меня в машину, — впихнул «Могучего» в заднюю часть салона машины, прежде чем они спохватились. Это был не автомобиль, а военный лагерь, арабский базар, революция. Он был набит всякими странными штуками: то на глаза попадался фонарь, то банка рыбных консервов, то клетчатый плед или разморенный кот; купальные костюмы, бюстгальтеры на поролоне, малюсенькие и прелестные, фотоаппараты, свернутые походные палатки, географические карты, пустые бутылки и банки, молоко, они даже нижнее белье разложили там для просушки, и время от времени из какого‑нибудь скопища вещей вылезала еще одна американка — наверно, она там спала или бог весть что делала. Они были малость грязнули, эти мисс, но очень добрые, ха — ха, я начинаю хохотать, очутившись в этом Ноевом ковчеге, где столько зверюшек для меня одного, особепно после того, как я подыхал на дороге и никто не хотел надо мной сжалиться. Вела самая маленькая и самая некрасивая, я обрадовался, по крайней мере с ней не придется иметь дело, думать, но меня удивляет, как такие пигалицы запросто управляют подобными машини- щами, в то время как мы привыкли видеть за рулем «сеат-600» здоровенных мужиков, едва там помещающихся. У американок царил дух товарищества, сдается мне, они это называют демократией, никаких вопросов, ни представлений, все хохочут и прыгают из стороны в сторону. На большинстве были только рубашечки и короткие трусики, почти вся краса наружу, вот славно!
«Эспукин эснанис?»[22] — спросил я, и сейчас же несколько барышень начали мне плести сказки и тараторили без умолку, громко и все хором, а я загорланил американский гимн, чтобы их перекричать. Будет очень трудно, видел я, обольстить их одну за другой, а иначе как быть, разве кто осмелится взяться за всех сразу, такого смельчака я не знаю.
