За это время мне встретилось несколько разбитых машин, и я был свидетелем аварий со смертельным исходом, но нам с «Могучим» ничего не делалось, мы мчались и мчались, а жара все усиливалась, не меньше пятидесяти градусов в тени, солй^е слепит, и колеса рвут асфальт, и мы летим вперед.
Около одиннадцати, миновав Хаэн, мы встретились с этим бесноватым из Кориа — дель — Рио: он катил из Мадрида, как сказал мне потом, забравшись в обод тележного колеса. На нем были короткие трусы, очень широкие — или по крайней мере так казалось, потому как парень был худущий и согнулся в три погибели внутри своего железного обода, который был, по — видимому, от небольшого колеса; он помогал себе руками, чтобы сохранять равновесие и держаться прямо. Сначала я увидел эту диковину издали и немного затормозил, обеспокоенный: надо же, железный обруч, а в нем копошится что‑то вроде паука, шурует руками и ногами и катится себе, словно все это — самая обычная вещь на свете; но когда я подъехал к нему вплотную и хорошенько разглядел, как он трудится и исходит потом, я расхохотался, ему это пришлось не по вкусу, он посмотрел на меня с презрением и продолжал Катиться в своей железке, очень серьезный, «ничего у тебя не выйдет», и я заговорил с ним, чтобы хоть на несколько минут составить ему компанию: «Здорово придумано, не нужен бензин. Далеко ли едешь?» Парень не сказал бы мне ни словечка, если бы внезапно мы не узнали друг друга: «Ох, Мигелито, неужели это взаправду ты! Что ты тут делаешь внутри колесного обода, это что, одно из твоих дурацких пари?»; мы были почти кумовья, в Бухалансе вместе с другими ребятами принимали участие в бое молодых бычков, а потом разъехались в разные стороны, и вот это и оказался он. Не останавливая своего колеса, он рассказал мне, что это новый вид спорта, он сам его изобрел и решил поставить рекорд — ехать так в течение двух недель, и если все получится, он загребет кучу денег, все это с самым серьезным видом, не останавливаясь и не покидая колеса. «Хуже всего, обод накаляется от солнца, — пожаловался он озабоченно, — ладони и ступни все в ожогах, надо будет потом что‑нибудь придумать». Наконец я пожелал ему счастливого пути, и он мне того же, и на повороте я повернул голову и еще мог различить его позади, внутри катящегося обода, под палящим солнцем.
Чего только люди не придумают, лишь бы не работать… Да, но что‑то надо делать, если хочешь выбиться из нищеты и почувствовать себя человеком. Разве сам я не перепробовал черт — те чего? Теперь я займусь мотогонками: либо приду первым, либо расшибусь. Не сравняться со мной ни Лопесу Антону, ни Хулио Гарсии, никому, когда я войду в хорошую форму и у меня будет приличная машина. Всех обгоню! Плохо, что и здесь препоны и осложнения, ставят палки в колеса, хоть подыхай. В Пердисес тренироваться запретили после стольких несчастных случаев, в Ретиро только что запретили езду — говорят, трек в плохом состоянии. А то мы не знали, что он в плохом состоянии, спохватились! Что же, значит, ты не имеешь права выиграть? Даже если хочешь разбиться — из‑за того, что ничто больше тебе не светит — пусть по крайней мере это удовольствие тебе оставят, так я думаю. Когда Фермин расколол себе череп в Лас — Росас, я ехал у Роберта вместо балласта; Фермин взял себе новичка, кажется, тот первый раз пробовал свои силы — и тоже убился. Уже давно Фермин и Роберт пререкались по поводу своих машин, ясно, каждый хотел доказать, что его — самая мощная, благороднее такого спора ничего нет, а к тому же нас ждала закуска и выпивка в ресторанчике Минго. Они ехали на «лубе-150» Фермина, а мы — на
