– Он рад был поскорее ее усадить. Еще секунда – и судья сам задал бы ей тот же вопрос. Слава богу, полное фиаско!
– Значит, мы выиграли? – спросила Флер.
– Не сомневаюсь, – ответил Сомс.
– А я не уверен, – пробормотал Майкл.
– Говорю вам, все кончено: Булфри с радостью пойдет на мировую.
– Я не то хотел сказать, сэр.
– А что ты хотел сказать, Майкл? – язвительно спросила Флер.
– Думаю, что нам этого не простят, вот и все.
– Чего не простят?
– Ну, может быть, я ошибаюсь. Соусу хотите, сэр?
– Вустерский? Давайте. Это единственное место в Лондоне, где подают рассыпчатый картофель. Официант, три рюмки портвейна. Поскорей!
Через четверть часа они вернулись в суд.
– Подождите здесь, в вестибюле, – сказал Сомс. – Я пройду наверх и узнаю.
В этом гулком зале, где человек казался таким ничтожным пигмеем, Флер и Майкл сначала стояли молча, потом он заговорил:
– Конечно, она не могла знать, что Фоскиссон не стал бы останавливаться на этом пункте. Но она должна была ждать такого вопроса. Соврала бы им в лицо – и дело с концом! Мне стало ее жаль.
– Ты, Майкл, готов пожалеть блоху, которая тебя укусила. Но почему нам этого не простят?
– Видишь ли, положение ее почти трагическое, а в обществе с этим считаются. И не забудь о ее помолвке!
– Ну, помолвка будет разорвана.
– Совершенно верно! И симпатии общества будут на ее стороне. А если не будет разорвана, так на его. Во всяком случае, не на нашей. И, знаешь ли, ведь она, в сущности, защищала то, во что мы все теперь верим.
– Не говори за других.
– Но мы же говорим, что все свободны?
– Да, но разве мы делаем то, что говорим?
– Нет, – сказал Майкл.
В эту минуту вернулся Сомс.
– Ну что, сэр?
– Как я и предполагал, Булфри пошел на мировую. Это моральная победа.
– О, неужели моральная, сэр?
– Но издержки большие, – сказал Сомс, глядя на Флер. – Твоя мать очень недовольна – у нее нет чувства меры. Ловко Фоскиссон вывел из себя эту женщину.
– Он и сам вышел из себя. По-моему, это говорит в его пользу.
– Ну, – сказал Сомс, – все кончено. Автомобиль забрала твоя мать. Поедем в такси.
Они ехали на Саут-сквер по тем же улицам, что утром, и так же молчали.
Немного позже, направляясь в палату, Майкл читал назидательные заголовки на рекламах газетных объединений.
«Великосветский процесс о диффамации».
«Внучка маркиза и адвокат».
«Сенсационные показания».
«Современные нравы!»
«Все кончено» – так ли? А огласка? По мнению Майкла, все только начиналось. Нравственность! Что это такое, у кого она есть и что с ней делают? Как он сам ответил бы на эти вопросы? Кто может в наше время на них ответить? Не он, не Флер! Они оказались на стороне инквизиции, и какое теперь их положение? Ложное, даже гнусное! Он вошел в палату. Но при всем желании он не мог сосредоточиться на качестве продуктов питания и снова вышел. Почему-то его потянуло к отцу, и он быстро зашагал на Уайтхолл. Заглянул в «Клуб шутников», в «Аэроплан» и, наконец, в «Партенеум». В одной из тихих комнат клуба сэр Лоренс читал жизнеописание лорда Пальмерстона. Он оторвался от книги и посмотрел на сына.
– А, Майкл! Обижают они старого Пэма. Без затей был человек, работал как негр. Но здесь разговаривать неудобно. – Он указал на одного из членов клуба, который, казалось, еще бодрствовал. – Не хочешь ли пройтись, а то как бы с ним удара не было. Книги здесь для отвода глаз, на самом деле это дортуар.
Они отправились в Грин-парк, и доро́гой Майкл рассказал о событиях этого утра.
– Фоскиссон? – повторил сэр Лоренс. – Я его помню: славный был мальчишка, когда я кончал школу. Правота по долгу службы плохо влияет на характер: адвокаты, священники, полисмены – все от этого страдают. Судьи, епископы, инспекторы полиции – те лучше, они страдали так долго, что уже привыкли к этому.
– Зал был битком набит, – мрачно сказал Майкл, – и газеты стараются.
– Ну конечно. – И сэр Лоренс указал на водоем. – Эти птицы напоминают мне Китай. Кстати, вчера видел в «Аэроплане» твоего друга Дезерта. Он стал интереснее с тех пор, как променял поэзию на Восток. Всем нужно менять профессии. Я-то уж стар, но, откажись я вовремя от положения баронета, из меня вышел бы недурной акробат.
– А нам, членам палаты, что бы вы посоветовали? – улыбнулся Майкл.
– Профессию почтальона, мой милый. Совсем не плохо. Известное положение в обществе, большие сумки, собаки лают, никакой инициативы, и разговоры на каждом пороге. Кстати, ты виделся с Дезертом?
– Я его видел.
Сэр Лоренс сощурился.
– Роковое не повторяется, – сказал он.
Майкл покраснел; он не думал, что его отец так наблюдателен. Сэр Лоренс помахал тростью и произнес:
– Твой Боддик уговорил кур нестись. Поставляет нам отличные яйца.
Майкл оценил его такт. Но этот неожиданный, мимолетный намек на старый семейный кризис пробудил в нем опасение, которое долго сонной змеей пряталось в нем, – опасение, что назревает новый кризис, что он уже близко.
– Зайдите выпить чаю, сэр! У Кита сегодня утром болел животик. Как раскупается ваша последняя книга? Дэнби хорошо ее рекламирует?
– Нет, – сказал сэр Лоренс, – он молодец! Сделал все, чтобы ее зарезать.
