Упоминание о Бэлле Мэгюсси порой вызывало улыбки, но как было обойтись без человека, выполняющего функцию цемента? Если б не она, где было епископам заводить дружбу с танцовщицами или министрам черпать жизненные силы у драматургов? Только в ее салоне люди, раскапывающие древние цивилизации Белуджистана, могли встретить людей, пытающихся сровнять с землей новую цивилизацию Лондона. Только там светила двора сталкивались со звездами эстрады. Только там могло случиться, что русская балерина сидела за ужином рядом с доктором медицины сэром Уолтером Пэдлом, удостоенным ученых степеней всех университетов мира; даже чемпион по крикету мог лелеять надежду пожать там руку великому экономисту-индусу, сэру Банерджи Бат Бабор. Короче говоря, дом миссис Мэгюсси был из тех, куда стремятся попасть все. И ее длинное лицо сморщилось от долгого служения великому делу. «Свести иль не свести?» – для нее этот вопрос был решен раз и навсегда.
На ее первом рауте в 1925 году «чествуемым» был великий итальянский скрипач Луиджи Спорца, который только что закончил свое изумительное кругосветное турне. На это турне он потратил времени вдвое меньше, чем кто-либо из его предшественников музыкантов, а концертов дал вдвое больше. Такая поразительная выносливость была отмечена газетами всех стран: писали о том, как он загубил пять скрипок, как ему предложили стать президентом одной из южноамериканских республик, как он зафрахтовал целый пароход, чтобы поспеть на концерт в Северной Америке, как упал в обморок в Москве, сыграв концерты Бетховена и Брамса, чакону Баха и семнадцать вещей на бис. После этого года напряженных усилий он стал знаменитостью. В сущности, как художник он был известен немногим, но как атлета его знали все.
Майкл и Флер, поднявшись по лестнице, увидели джентльмена могучего сложения; гости по очереди пожимали ему руку и отходили, морщась от боли.
– Только Италия может породить таких людей, – сказал Майкл на ухо Флер. – Постарайся проскользнуть мимо. Он раздавит тебе руку.
Но Флер смело двинулась вперед.
«Не из таких», – подумал Майкл. Кто-кто, а его жена не упустит случая пожать руку знаменитости, пусть даже мозолистую. Ее оживленное лицо не дрогнуло, когда рука атлета сжала ее пальцы, а глаза – глаза усталого минотавра – с интересом оглядели ее стройную фигуру.
«Ну и бык», – подумал Майкл, высвободив свою руку и следуя за Флер по сияющему паркету. После тягостных вчерашних переживаний и вечернего кутежа он больше не заговаривал о своих опасениях; он даже не знал, поехала ли Флер на этот раут с целью проверить свою позицию или просто потому, что любила бывать на людях. И сколько людей! Как будто в громадной гостиной с колоннами собрались все, кого Майкл знал и кого не знал: члены парламента, поэты, музыканты, своей усмешкой словно говорившие: «Ну, я бы написал лучше», – или: «Как можно исполнять такие вещи!», – пэры, врачи, балерины, живописцы, лейбористские лидеры, спортсмены, адвокаты, критики, светские женщины и «деятельницы». Он видел, как впиваются во всю эту толпу зоркие глаза Флер под белыми веками, которые он целовал сегодня ночью. Он завидовал ей: жить в Лондоне и не интересоваться людьми – то же, что жить у моря и не купаться. Он знал, что вот сейчас она решает, с кем из знакомых поговорить, кого из незнакомых удостоить вниманием. «Вот ужас будет, если ее высмеют», – подумал он, и как только у нее завязался с кем-то разговор, отступил к колонне. За его спиной раздался негромкий голос:
– Здравствуйте, юный Монт!
Мистер Блайт, прислонившись к той же колонне, пугливо выглядывал из зарослей своей бороды.
– Давайте держаться вместе, – сказал он, – очень уж тут людно.
– Вы были вчера в суде? – спросил Майкл.
– Нет, из газет узнал. Вам повезло.
– Меньше, чем ей.
– Гм! – сказал мистер Блайт. – Кстати, «Ивнинг сан» опять сделала против нас выпад. Они сравнивают нас с котенком, который играет своим хвостом. Пора вам выпускать второй заряд, Монт.
– Я думал поговорить по земельному вопросу.
– Отлично! Правительство скупает пшеницу и контролирует цены. Механизация земледелия. Отнюдь не раздувать аппарата.
– Блайт, – неожиданно сказал Майкл, – где вы родились?
– В Линкольншире.
– Значит, вы англичанин?
– Чистокровный, – ответил мистер Блайт.
– Я тоже; и старик Фоггарт, я посмотрел его родословную. Это хорошо, потому что нас, несомненно, будут обвинять в недостатке патриотизма.
– Уже обвиняют, – сказал мистер Блайт. – «Люди, которые дурно отзываются о своей родине… Птицы, пачкающие свое гнездо… Не успокоятся, пока не очернят Англию в глазах всего мира… Паникеры… Пессимисты…» Надеюсь, вы не обращаете внимания на всю эту болтовню?
– К сожалению, обращаю, – сказал Майкл. – Меня это задевает. Вопиющая несправедливость! Мне невыносима мысль, что Англия может попасть в беду.
Мистер Блайт вытаращил глаза.
– Она не попадет в беду, если мы сумеем ей помочь.
– Будь я уверен в себе, – сказал Майкл, – а то мне все хочется сжаться и спрятаться в собственный зуб.
