– Поставьте коронку. Вам, Монт, нахальства не хватает. Кстати, о нахальстве: вот идет ваша вчерашняя противница – вам бы у нее поучиться.
Майкл увидел Марджори Феррар, которая только что обменялась рукопожатиями со знаменитым итальянцем. На ней было очень открытое платье цвета морской воды; она высоко держала свою золотисто-рыжую голову. В нескольких шагах от Флер она остановилась и осмотрелась по сторонам. Видимо, она заняла эту позицию умышленно, как бы бросая вызов.
– Я пойду к Флер.
– И я с вами, – сказал мистер Блайт, и Майкл посмотрел на него с благодарностью.
И тут наступила интересная минута для всякого, кто не был так заинтересован, как Майкл. Длинный пронырливый нос общества дрогнул, потянул воздух и, как хобот дикого слона, почуявшего человека, стал извиваться туда и сюда, жадно ловя запах сенсации. Губы улыбались, тянулись к ушам; глаза перебегали с одной женщины на другую; лбы сосредоточенно хмурились, словно мыслительные аппараты под стрижеными, надушенными черепами затруднялись в выборе. Марджори Феррар стояла спокойная, улыбающаяся, а Флер разговаривала и вертела в руках цветок. Так, без объявления войны, начался бой, хотя враги делали вид, что не замечают друг друга. Правда, между ними стоял мистер Блайт: высокий и плотный, он служил хорошим заслоном, – но Майкл все видел и ждал, стиснув зубы. Нос не спеша изучал аромат; аппарат выбирал. Волны застыли: ни прилива, ни отлива, – а потом медленно и неуклонно, как отлив, отхлынули от Флер и заплескались вокруг ее соперницы. Майкл болтал, мистер Блайт таращил глаза, Флер улыбалась, играла цветком. А там Марджори Феррар стояла, как королева среди придворных. Было ли то восхищение, жалость или сочувствие? Или порицание Майклу и Флер? Или просто «гордость гедонистов» всегда была более эффектна? Майкл видел, как бледнела Флер, как нервно теребила цветок. А он не смел ее увести, она усмотрела бы в этом капитуляцию. Но лица, обращенные к ним, говорили яснее слов. Сэр Джемс Фоскиссон перестарался: своей праведностью бросил тень на своих же клиентов. «Победа за откровенной грешницей, а не за теми, кто тащит ее на суд!» «И правильно! – подумал Майкл. – Почему этот субъект не послушался моего совета? Заплатили бы, и дело с концом!»
И в эту минуту он заметил, что около знаменитого итальянца стоит, разглядывая свои пальцы, высокий молодой человек с зачесанными назад волосами. Бэрти Кэрфью! За его спиной, дожидаясь очереди «почествовать», не кто иной, как сам Мак-Гаун. Право, шутки богов зашли слишком далеко. Высоко подняв голову, потирая изувеченные пальцы, Бэрти Кэрфью прошел мимо них к своей бывшей возлюбленной. Она поздоровалась с ним нарочито небрежно. Но пронырливый нос не дремал – вот и Мак-Гаун! Как он изменился – мрачный, посеревший, злой! Вот кто мог потягаться с великим итальянцем. А тот тоже смешался с толпой придворных.
Напряженное молчание сразу прервалось, придворные: парами, кучками – отступили, и Мак-Гаун остался вдвоем со своей невестой. Майкл повернулся к Флер.
– Едем.
В такси они оба молчали. На поле битвы Майкл болтал до изнеможения и теперь нуждался в передышке, но когда нашел ее руку, она не ответила на пожатие. Козырь, который он пускал в ход в трудные минуты: «одиннадцатый баронет» – последние три месяца что-то не помогал: Флер, по-видимому, не нравилось, когда Майкл прибегал к этому средству. Огорченный, недоумевающий, он прошел за ней в столовую. Какая она красивая в этом зеленовато-сером платье, очень простом и гладком, с широким воланом! Она присела к узкому обеденному столу; он стал напротив, мучительно подыскивая убедительные слова. Его самого такой щелчок оставлял глубоко равнодушным, но она!..
Вдруг она сказала:
– И тебе все равно?
– Мне лично – конечно.
– Ну да, у тебя остается твой фоггартизм и Бетнел-Грин.
– Если ты огорчена, Флер, то мне совсем не все равно.
–
– Очень?
– К чему говорить? Чтобы ты окончательно убедился, что я выскочка?
– Никогда я этого не думал.
– Майкл!
– Что ты, в сущности, подразумеваешь под этим словом?
– Ты прекрасно знаешь.
– Я знаю, что ты любишь быть окруженной людьми, хочешь, чтобы они о тебе хорошо думали. Это не значит быть выскочкой.
– Да, ты очень добр, но тебе это не нравится.
– Я восхищаюсь тобой.
– Нет, ты хочешь меня, а восхищаешься ты Норой Кэрфью.
– Норой Кэрфью! Мне нет до нее дела; по мне, пусть она хоть завтра же умрет.
Он почувствовал, что она ему верит.
– Ну, если не ею, то ее идеалами, тем, что мне чуждо.
– Я восхищаюсь тобой, – горячо сказал Майкл, – восхищаюсь твоим умом, твоим чутьем, мужеством, и твоим отношением к Киту и к твоему отцу, и тем, как ты ко мне терпима.
– Нет, я тобой восхищаюсь больше, чем ты мной. Но, видишь ли, я не способна на самопожертвование.
– А Кит?
– Я люблю себя, вот и все.
Он потянулся через стол, взял ее руку.
– Больное воображение, родная.
– Ничего больного. Я вижу все слишком ясно.
Она откинула голову, ее круглая шея, белевшая под лампой, судорожно вздрагивала.
– Майкл, поедем в кругосветное путешествие!
– А как же Кит?
– Он еще слишком мал. Мама за ним присмотрит.
