Подошел уже первый день матча между Итоном и Харроу, которого никогда в свое время не пропускал его отец, но сенокос только что кончился и в воздухе еще стоял запах сена. К югу перед ним растянулись холмы, освещенные по северным склонам. Под деревьями, у самой изгороди, стояли, медленно помахивая хвостами, рыжие сассекские коровы. Вдали на склонах тоже пасся скот. Покой окутал землю. Под косыми лучами солнца хлеб на ближнем поле отливал неземными оттенками – не то зеленью, не то золотом. И среди мирной красоты вечера Джон остро почувствовал разрушительную силу любви – чувства до того сладкого, тревожного и захватывающего, что оно отнимает у природы и краски и покой, а жертвы его отравляют жизнь окружающим и сами ни на что не годны. Работать – и созерцать природу во всех ее образах! Почему он не может уйти от женщин? Почему, как в анекдоте, который рассказывала Холли, где бедную девушку пришло провожать на вокзал все ее семейство, – почему он не может уехать и сказать: «Слава тебе господи, с этим добром я разделался!»?
Кусали мошки, и он пошел дальше. Рассказать Энн, что он ехал с Флер? Умолчать об этом – значило бы подчеркнуть значение этой встречи, но рассказывать почему-то не хотелось. И тут он увидел Энн, она сидела на заборе, без шляпы, засунув руки в карманы джемпера, очень прямая и гибкая.
– Помоги мне слезть, Джон!
Он помог, но выпустил ее не сразу и сейчас же сказал:
– Угадай, с кем я ехал в поезде? С Флер Монт. Мы встретились на вокзале. Она на будущей неделе привезет сынишку в Лоринг.
– О, как жаль!
– Почему?
– Потому что я люблю тебя, Джон. – Она вздернула подбородок, и теперь ее прямой точеный носик казался совсем тупым.
– Не понимаю… – начал Джон.
– Другая женщина, Джон. Я еще в Аскоте заметила… Наверно, я старомодна, Джон.
– Это ничего, я тоже.
Глаза ее, не до конца укрощенные американской цивилизацией, обратились на него, и она взяла его под руку.
– У Рондавеля пропал аппетит. Гринуотер очень расстроен. А я никак не усвою английское произношение, а очень хочу. Я теперь англичанка и по закону, и по происхождению, французского только и есть, что одна прабабка. Если у нас будут дети, они будут англичане, и жить мы будем в Англии. Ты окончательно решил купить ферму Грин-Хилл?
– Да, и теперь уж возьмусь за дело серьезно. Два раза играл в игрушки, довольно с меня.
– Разве в Северной Каролине ты играл?
– Не совсем. Но теперь другое дело; там это было не так важно. Что такое, в конце концов, персики? А здесь вопрос серьезный. Я намерен наживать деньги.
– Чудно! – сказала Энн. – Но я никак не ожидала, что ты это скажешь.
– Прибыль – единственный критерий. Буду разводить помидоры, лук, спаржу и маслины; из пахотной земли выжму все, что можно, и, если сумею, еще прикуплю.
– Джон! Сколько энергии! – И она схватила его за подбородок.
– Ладно, ладно, – свирепо сказал Джон. – Вот посмотришь, шучу я или нет.
– А дом ты предоставишь мне? Я так чудесно все устрою!
– Идет.
– Так поцелуй меня.
Полуоткрыв губы, она смотрела ему в глаза чуть косящим взглядом, придававшим ее глазам особую манящую прелесть, и он подумал: «Все очень просто. То, другое, – нелепость! Иначе и быть не может!» Он поцеловал ее в лоб и в губы, но и тут, казалось, видел, как дрогнула Флер, прощаясь с ним, слышал ее слова: «Au revoir! Забавная все-таки получилась встреча!»
– Зайдем посмотреть Рондавеля? – предложил он.
Когда они вошли в конюшню, серый жеребенок стоял у дальней стены стойла и вяло разглядывал морковку, которую протягивал ему Гринуотер.
– Никуда не годится! – через плечо бросил им тренер. – Не быть ему в Гудвуде. Заболел жеребенок.
Как это Флер сказала: «Au revoir в Гудвуде, если не раньше»?
– Может, у него просто голова болит, Гринуотер? – сказала Энн.
– Нет, мэм, у него жар. Ну да ничего, еще успеет взять приз в Ньюмаркете.
Джон погладил жеребенка по ляжке:
– Эх ты, бедняга! Вот чудеса! На ощупь чувствуешь, что он не в порядке.
– Это всегда так, – сказал Гринуотер. – Но с чего бы? Во всей округе, насколько я знаю, нет ни одной больной лошади. Самое капризное существо на свете – лошадь! К Аскотским скачкам его не тренировали – взял да и пришел первым. Теперь готовили его к Гудвуду – а он расклеился. Мистер Дарти хочет, чтобы я дал ему какого-то южноафриканского снадобья, а я о нем и не слышал.
– У них там лошади очень много болеют, – сказал Джон.
– Вот видите, – продолжал тренер, протягивая руку к ушам жеребенка, – совсем невеселый! Много бы я дал, чтобы знать, с чего он захворал.
Джон и Энн ушли, а он остался стоять около унылого жеребенка, вытянув вперед темное ястребиное лицо, словно стараясь разгадать ощущения своего любимца.
В тот вечер Джон поднялся к себе, совершенно одурелый от взглядов Вэла на коммунизм, лейбористскую партию и личные свойства сына Голубки да еще целой диссертации на тему о болезнях лошадей в Южной Африке. Он вошел в полутемную спальню. Стоявшая у окна белая фигура, при его приближении обернулась и бросилась ему на шею.
– Джон, только не разлюби меня!
– С чего бы?
– Ведь ты мужчина. А потом – верность теперь не в моде.
