– Брось! – мягко сказал Джон. – Настолько же в моде, как и во всякое другое время.
– Я рада, что мы не едем в Гудвуд. Я боюсь ее. Она такая умная.
– Флер?
– Конечно, ты был в нее влюблен, Джон, я это чувствую; лучше бы ты сказал мне.
Джон устало облокотился на окно рядом с ней и устало спросил:
– Почему?
Она не ответила. Они стояли рядом в теплой тишине ночи, мотыльки задевали их крыльями, крик ночной птицы прорезал молчание, да изредка было слышно, как в конюшне переступает с ноги на ногу лошадь. Вдруг Энн протянула вперед руку:
– Вот там – где-то – она не спит и хочет тебя. Нехорошо мне, Джон!
– Не расстраивай себя, родная!
– Но мне, право же, нехорошо, Джон.
Прижалась к нему, как ребенок, щекой к щеке, темный завиток щекотал ему шею. И вдруг обернулась, отчаянно ища губами его губы.
– Люби меня!
Но когда она уснула, Джон еще долго лежал с открытыми глазами. В окно прокрался лунный свет, и в комнату вошел призрак – призрак в костюме с картины Гойи кружился, придерживая руками широкое платье, манил глазами, а губы словно шептали: «И меня! И меня!»
И, приподнявшись на локте, он решительно посмотрел на темную головку на подушке. Нет! Ничего, кроме нее, нет – не должно быть – в этой комнате. Только не уходить от действительности!
На следующий день, в понедельник, за завтраком Вэл сказал Холли:
– Вот послушай-ка!
«Дорогой Дарти!
Я, кажется, могу оказать тебе услугу. У меня имеются кой-какие сведения относительно твоего жеребенка от Голубки и вообще о твоей конюшне, и стоят они гораздо больше, чем те пятьдесят фунтов, которые ты, я надеюсь, согласишься мне за них заплатить. Думаешь ли ты приехать в город на этой неделе? Если да, нельзя ли нам встретиться у Брюмеля? Или, если хочешь, я могу прийти на Грин-стрит. Дело важное.
Искренне тебе преданный
– Опять этот человек!
– Не обращай внимания, Вэл!
– Ну, не знаю, – мрачно протянул Вэл. – Какая-то шайка что-то слишком заинтересовалась этим жеребенком. Гринуотер волнуется. Я уж лучше постараюсь выяснить, в чем тут дело.
– Так посоветуйся сначала с дядей. Он еще не уехал от твоей мамы.
Вэл скорчил гримасу.
– Да, – сказала Холли, – но от него ты узнаешь, что можно делать и чего нельзя. Против таких людей не стоит действовать в одиночку.
– Ну ладно. Пари держу, что тут дело нечисто. Кто-то еще в Аскоте знал о Рондавеле.
Он поехал в Лондон утренним поездом и к завтраку был уже у матери. Они с Аннет завтракали в гостях, но Сомс был дома и не слишком радушно пожал ему руку.
– Этот молодой человек с женой все еще у вас?
– Да, – сказал Вэл.
– Что, он никогда не соберется чем-нибудь заняться?
Узнав, что Джон как раз собирается заняться делом, он проворчал:
– Сельское хозяйство? В Англии? Это еще зачем ему понадобилось? Только швырять деньги на ветер. Лучше ехал бы обратно в Америку или еще в какую новую страну. Почему бы ему не попробовать Южной Африки? Там его сводный брат умер.
– Он больше не уедет из Англии, дядя Сомс, – по-видимому, проникся нежной любовью к родине.
Сомс пожевал молча, потом сказал:
– Дилетанты все эти молодые Форсайты. Сколько у него годовых?
– Столько же, сколько у Холли и ее сводной сестры: около двух тысяч, – пока жива его мать.
Сомс заглянул в рюмку и извлек из нее микроскопический кусочек пробки. Его мать! Он слышал, что она опять в Париже. Она-то имеет теперь по меньшей мере три тысячи годовых. Он помнил время, когда у нее не было ничего, кроме несчастных пятидесяти фунтов в год, но оказалось, что и этого было слишком много. Не они ли навели ее на мысль о самостоятельности? Опять в Париже! Булонский лес, зеленая Ниобея, исходящая слезами – он хорошо ее помнил, – и сцена, которая произошла тогда между ними…
– А ты зачем приехал в город?
– Вот, дядя Сомс.
Сомс укрепил на носу очки, которые совсем недавно начал надевать для чтения, прочел письмо и вернул его племяннику.
– Видал я в свое время нахалов, но этот тип!..
– Как вы мне советуете поступить?
– Брось письмо в корзину и забудь о нем.
Вэл покачал головой.
– Стэйнфорд как-то заезжал ко мне в Уонсдон. Я ничего ему не сказал, но вы помните, что в Аскоте мы смогли получить только вчетверо, а ведь это был первый дебют Рондавеля. А теперь, перед самым Гудвудом, жеребенок заболел. Что-то тут кроется.
– Так что же ты намерен делать?
– Я думал повидаться с ним, и, может быть, вы бы не отказались присутствовать при нашем разговоре, чтобы не дать мне свалять дурака.
– Это, пожалуй, не глупо. Такого беззастенчивого мерзавца, как этот, мне еще не приходилось встречать.
– Чистокровный аристократ, дядя Сомс, порода сказывается.
– Гм, – буркнул Сомс. – Ну что же, пригласи его сюда, если уж непременно хочешь с ним говорить, но сначала вынеси из комнаты все ценное и скажи Смизер, пусть уберет зонты.
