– Я пошутила, Джон. Дикарей иногда не вредно подразнить. Parlons d’autre chose[44]. Присмотрел ты себе место, где хозяйничать?
– Почти.
– Где?
– Около четырех миль от Уонсдона, на южной стороне холмов, ферма Грин-Хилл. Есть фрукты – несколько теплиц – и клочок пахотной земли.
– Так это, должно быть, недалеко оттуда, куда я повезу Кита, – на море, и только в пяти милях от Уонсдона. Нет, Джон, не пугайся. Мы пробудем там не больше трех недель.
– Пугаться? Напротив, я очень рад. Мы к тебе приедем. На Гудвудских скачках мы все равно встретимся.
– Я все думала… – Флер замолчала и украдкой взглянула на него. – Ведь можем мы быть просто друзьями, правда?
Не поднимая головы, Джон ответил:
– Надеюсь.
Прояснись его лицо, прозвучи его голос искренне – как по-иному, насколько спокойнее билось бы ее сердце!
– Значит, все в порядке, – сказала она тихо. – Я с самого Аскота хотела сказать тебе это. Так оно и есть, так и будет; что-либо другое было бы глупо, правда? Век романтики миновал.
– Гм!
– Что ты хочешь выразить этим малоприятным звуком?
– Я считаю совершенно лишним рассуждать о том, что один век такой, другой – этакий. Человеческие чувства все равно не меняются.
– Ты в этом уверен? Такая жизнь, какую ведем мы, влияет на них. Ничто в мире не стоит дороже одной-двух пролитых слез, Джон. Это мне теперь ясно. Но я и забыла – ты ненавидишь цинизм. Расскажи мне про Энн. Ей еще не разонравилась Англия?
– Напротив. Она, видишь ли, чистая южанка, а юг еще не стал современным, то есть, во всяком случае, в какой-то своей части. Больше всего ей нравится здесь трава, птицы и деревни. Она совсем не скучает по родине. И конечно, увлечена верховой ездой.
– И английский язык она, вероятно, быстро усваивает?
В ответ на его удивленный взгляд лицо ее приняло самое невинное выражение.
– Мне хотелось бы, чтобы ты полюбила ее, – сказал он серьезно.
– О, так, без сомнения, и будет, когда я узнаю ее поближе.
Но в сердце ее поднялась волна жгучего презрения. Что она такое, по его мнению? Полюбить ее! Женщину, которую он обнимает, которая будет матерью его детей. Полюбить! И она заговорила о красотах Бокс-Хилла. Весь остаток пути до Пулборо, где Джон вышел, она была осторожна, как кошка, говорила легким дружеским тоном, глядела ясными, невинными глазами и почти не дрогнула, прощаясь:
– Итак, au revoir в Гудвуде, если не раньше. Забавная все-таки получилась встреча!
Но по пути в гостиницу, проезжая в станционном экипаже сквозь пропахший устрицами туман, она крепко сжала губы, и глаза ее под нахмуренными бровями были влажны.
А Джон, которому предстояло пройти пешком пять с лишним миль, пустился в путь, и в ушах его, отбивая такт, звучала старая английская песня:
Вот до чего он запутался, непреднамеренно, просто следуя порывам своей честной натуры! Флер – его первая любовь. Энн – вторая. Но Энн его жена, а Флер – замужем за другим. Мужчина не может быть влюблен одновременно в двух женщин, поэтому напрашивался вывод, что он не влюблен ни в ту, ни в другую. Откуда же тогда эти странные ощущения в его крови? Или то, что говорят, неверно? Французское или староанглийское разрешение вопроса не пришло ему в голову. Он женат на Энн, он любит Энн, она прелесть! Вот и все. Почему же тогда, шагая по траве вдоль дороги, он думал почти исключительно о Флер? Какой бы ни представлялась она циничной, или непосредственной, или просто милой, она ввела его в заблуждение не больше, чем в душе того хотела. Он знал, что у нее сохранилось к нему прежнее чувство, знал и то, что сохранилось и его чувство к ней или хотя бы какая-то доля его. Но ведь он любит и другую женщину. Джон был не глупее других мужчин и не больше их обманывал себя. Как и многие мужчины до него, он решил не закрывать глаза на факты и делать то, что считает правильным, или, вернее, не делать того, что считает неправильным. Что именно неправильно, в этом он тоже не сомневался. Его беда была проще: он владел своими мыслями и чувствами ничуть не лучше, чем любой мужчина. В конце концов, не его вина, что когда-то он безраздельно любил Флер или что она безраздельно любила его, и не его вина, что он любит свою родину и устал жить вдали от нее.
Не его вина, что он полюбил снова и женился на той, которую полюбил. И не его, казалось бы, вина, что вид, и голос, и аромат, и близость Флер пробудили в нем что-то от прежнего чувства. И все же такая двойственность претила ему, и он шел, то ускоряя, то замедляя шаг, а солнце двигалось по небу и пригревало ему затылок, который после солнечного удара в Гранаде навсегда остался чувствительным. Раз он постоял, прислонившись к изгороди. Он еще не так давно вернулся в Англию, чтобы оставаться равнодушным к ее красоте в такой дивный день. Он часто останавливался и прислонялся к какой-нибудь изгороди и вообще, как говорил Вэл, спал наяву.
