— Вечер добрый, — говорит она, — подайте что-нибудь, бога ради. Хоть кусочек хлеба.
Глухой, хриплый голос, в котором слышится что-то грозное, гасит радость в доме. Все с удивлением смотрят на нее.
Жулия в нерешительности поднимается из-за стола.
— Ну-ка, — говорит Палма, — дайте ей оставшийся кусок мяса и хлеб.
Женщина садится. Садится не на порог, а прямо на землю во дворе, лицом к двери. И так, сидя на земле и ни на кого не глядя, ест.
— Вы не здешняя? — спрашивает Мариана.
— Не-е. Я издалека… Но пришлось прийти сюда…
Она поднимает кофту и вынимает грудь. И пока детские розовые губы слюнявят сосок, внимательно рассматривает каждого из семейства Палмы.
— Не знаком ли вам Франсиско Коррисо? Он вот уж два месяца, как подался на заработки в ваши края.
Мариана и отец переглядываются. Ни он, ни она не знают.
— Все надеюсь, что найду его, — продолжает женщина. — Ничего не оставалось, как пойти искать, — нужда.
— Н-да!.. Тяжкое дело жизнь! Может, и сбежал, — высказывает свое мнение Аманда Карруска.
— Не-е. Мой — семьянин. Не-е. Найдется. А поселок далеко?
— Пустяк, рукой подать.
Женщина отнимает грудь у ребенка. Поднимается с земли, поправляя кофту и платок.
— Засветло надо в поселок прийти. Боюсь я ночью этих мест.
— Тогда идите вон по той тропке. Через дубовую рощу, — говорит Мариана. — А когда подойдете к дороге, увидите лавку. Спросите в лавке, может, кто и знает, где ваш муж. А там и поселок близко.
— Спасибо. — Очень серьезно женщина оглядывает убогое жилище. — Да вы сами бедняки, а подали! Помоги вам господь!
Не сказав больше ни слова, она уходит.
Палма поднимается из-за стола. Вид женщины, ее повадки, ее история и еще кое-что, что он заметил, вызывают в нем еле сдерживаемое раздражение.
— Отец, можно я скажу тебе?.. Как раз кстати… — спрашивает Мариана.
— Скажешь? Что ты мне скажешь?
— Очень многое.
Только теперь Палма понимает. Понимает, что Мариана будет говорить о работе. Будет просить его, уговаривать пойти вместе с крестьянами. Это тяжело для него. Сегодня он сыт, и он не припомнит, когда в последний раз он был сыт так, как сегодня. Да и в доме еще есть еда, а новый поход в Паймого даст еще еды и денег.
— Потом!..
— Но, отец, послушай…
Палма поворачивается спиной и выходит во двор.
— Я уже сказал, что потом!
— Отец!
Жулия и Аманда Карруска подходят к Мариане. Старуха, трогая внучку за плечо, удерживает ее:
— Оставь!
— Не трогайте меня! — Мариана вырывается и, потрясая кулаками, кричит: — Отец никогда не был и не должен быть связан с контрабандой!
Спускается холодный сумрачный вечер. Где-то у горизонта сходятся поля. Темные, насупившиеся, наступают они друг за другом со всех сторон на изъеденный оврагами холм. Звучит монотонная, заунывная песня Бенто.
Палма идет по двору. Три женщины, чуть заметные на коричневатом фоне дома, не трогаясь с места, неотрывно следят за ним. Мариана стоит, прислонившись к стене. Жулия и Аманда Карруска сидят на пороге.
Сложив лодочкой руки, Палма прикуривает. Бросает спичку и принимается осматривать разрушенную крышу.
— Все прохудилось…
Неожиданная озабоченность отца поражает Мариану. Жулия же и Аманда Карруска понимающе переглядываются. Для них он такой же, как раньше, такой же, каким был до того, как сел в тюрьму. И это их успокаивает. Руководимый еще неясной для самого себя мыслью, Палма идет к двери дома.
— Только бы повезло. Хоть чуть-чуть повезло бы, — говорит он. — А будет у меня эта работенка — все здесь переверну. Вот увидите. Деньги хорошие платят.
Это его старая привычка: строить планы, размышляя о них вслух. Глядя на собаку, он потирает руки.
— Самое необходимое — крыша над головой — есть. А починить ее можно чуть позже. Сейчас важно, чтобы хлеб был в доме. Так ведь? Несколько килограммов копченого мяса, несколько мешков муки…
Мариана чувствует, что в ней растет неприязнь к отцу. Жулия и Аманда Карруска, продолжая сидеть на пороге, сохраняют полное спокойствие. Они видят, как Палма идет к месту, где стояла печь.
Ввалившиеся глаза Палмы внимательно осматривают оставшуюся кладку в самом центре, где, раскачиваясь, сидит Бенто.
Женщины замирают в ожидании.
Внезапно они догадываются, о чем думает Палма. Знают, что он скажет. Увериваются в том, что и с самого начала было ясно. Но ясность эта не приносит им даже малой радости. Наоборот, печаль. Смутная печаль и неопределенный ужас охватывают тех, кому вновь доводится прикоснуться к давно умершему прошлому.
— Да, и с печи я начну! — восклицает Палма. — Прежде всего — печь. Я займусь печью. Восстановлю ее. А когда у нас будет печь и будет мука, мы снова будем выпекать наш хлеб!
Перед глазами женщин во весь рост встает Жоаким де Валмурадо. Им слышится возбужденный голос старика. Видится исхудавшее лицо, бегающие глаза, нетвердая походка, тоска и… висящее на веревке тело. Потом арест Палмы и долгие, долгие одинокие дни среди бесконечных, уходящих вдаль полей.
— Думаю, мне удастся это сделать.
Заметив отрешенность на лицах женщин, взволнованный Палма подходит к ним.
— Вы слышите, что я говорю?..
