И хотя доктор Эскивел очень осторожен в выражениях, начав разговор, он с легкостью переходит от темы к теме. Останавливается на мелочах — приведении в порядок улиц, указывает на необходимость приобретения недвижимости, хвалит новый въезд и выезд из поселка, говорит о статьях расходов на канализацию.
— Наконец, — говорит он, — в нашем районе, таком бедном…
Прямо перед ним, приложив ладонь к уху, стоит Асдрубал Камашо и 45 интересом, не спуская глаз смотрит на него поверх очков, в то время как Элиас Собрал, натянув шляпу по самые уши, выказывает явное безразличие. Чуть в стороне — сержант Жил. Он старается держаться как можно скромнее, хотя его рост, тучность и вздувшаяся в воротнике форменной одежды шея всем бросаются в глаза.
Пробиваясь сквозь тучи, солнце бросает свои лучи на поля и тянущиеся от площади вниз по склону ряды домов, крытых красной черепицей, чисто вымытой последними дождями и теперь поблескивающей.
Из церкви, скрестив на животе руки, выходит падре Макарио и, улыбаясь, направляется к собравшимся.
— Дивный зимний день!..
— Да, чуть студеный, — спешит вставить Эскивел, — но настоящий, воскресный. Хорошо!
Медлительный падре Макарио окидывает взглядом темно-зеленые озимые всходы, опрятные дома и улицы поселка, народ, медлительный, степенный, покидающий церковный двор. Все вокруг вызывает приятные чувства. Однако лицо председателя муниципалитета вдруг мрачнеет, становится грозным.
— Но есть недовольные. Есть, падре Макарио, критикующие.
Неожиданная перемена вызывает у присутствующих настороженность.
— Знаете, о чем я говорю вот им? — продолжает доктор Эскивел с явной суровостью. — Знаете? А вот о чем! Посмотрите, что делается за границей. Какая грустная картина… Всюду беспокойства, забастовки, мятежи, и все это еще неизвестно, к чему приведет! Вот так, сеньоры! На фоне этой анархии у нас мир, порядок, благополучие!
В знак согласия все покорно кивают головами. А падре Макарио благодарно воздевает руки к небу.
Сержант Жил с осторожностью приступает к делу. В общем-то случай заурядный, ничего особенного: наказать попытку оскорбления. И назидательный.
— Обычная история, — говорит он капралу Жанейро. — Всего неделю из тюрьмы, и вот тебе! Я вынужден нагнать страху на тех, кто распускается.
— Но, сержант Жил, Палма вызывает уважение. Он независим, молчалив…
Похоже, капрал Жанейро не все сказал, что хотел. На его морщинистом лице, с идущими от крыльев носа к углам рта глубокими складками, толстые губы не сходятся над лошадиными зубами. Он худой, серьезный, почти мрачный.
— Такие случаи, сержант… нет, не по нутру они мне. Я люблю верные дела, вот.
— Что вы хотите этим оказать, капрал?.. Делайте, что вам приказывают, и не суйте свой нос куда не следует!
Потеряв три дня на мелкие дознания, сержант Жил решил действовать. В сопровождении трех полицейских он с наступлением ночи появляется в лавке Миры.
Знакомые с подобными визитами, Жозе Инасио Мира и его жена делают вид, что оскорблены. И пока идет обыск, они демонстративно не покидают лавку. По долгу службы сержант осматривает каждое помещение, каждый угол, но, как и следовало ожидать, ничего не находит.
Теперь Жозе Инасио Мира позволяет себе с высокомерием и горечью заметить:
— Я ждал Вашего прихода. И могу поклясться, что вы, сержант, здесь по иной причине. Но моя-то в чем вина?
— Ждал? Не понимаю.
— Прекрасно понимаете. Только я ни сном ни духом не повинен в том, что произошло здесь, у дверей моей лавки, между Элиасом Собралом и Палмой.
— Кстати, насчет Палмы. Как у него дела с контрабандой? На вас ведь работает-то, а?
Лицо Жозе Инасио Миры разглаживается. Оттянув вниз губу, тем самым выражая презрение к возникшему подозрению, он вопросительно смотрит на жену. Лицо Франсиски принимает оскорбленное выражение.
— А, кончайте придуриваться! — говорит сержант. — Мне все известно! И больше, чем вы думаете.
Внимательно глядя друг на друга и хорошо понимая, что деться некуда, Жозе Инасио Мира и Франсиска продолжают отпираться.
В плохо освещенной лавке Миры козырек форменной фуражки сержанта Жила скрывает его глаза. Виден только крупный, красный, мясистый нос, бросающий тень на рот и срезанный подбородок.
— Вот что, Мира. Корона, Галрито и прочие меня не интересуют. Разве что подумываю: сойдет им это с рук или нет, там, в Испании? Но Палма — другое дело! Этого надо отвадить, этот негодяй что-то замышляет и кое-кому угрожает… Понятно?
— Чего ж тут не понять? Вот и я об этом…
Пальцы Жозе Инасио Миры перестают постукивать по ремню брюк. Теперь ему уже окончательно ясна цель визита. К нему лично этот визит не имеет никакого отношения. Тут все упирается во взаимоотношения Элиаса Собрала и Палмы.
— Конечно, это дело особое, — говорит он загадочно, стараясь достойным образом закончить спектакль, — но что касается меня, то это наговоры, сержант. Ведь подобные обвинения так просто не бросают. Они требуют доказательств. У меня дом, семья…
— И прочее другое, что нам известно… Продолжай! — Язвительно говорит сержант Жил, понизив голос. — Можешь быть спокоен. Ясно? Но в эти дела не лезь.
