Человек медленно пересек площадь, вошел в кафе «Атлантике» и тщательно очистил сапоги о проволочный половичок. Сел, спросил бренди, выпил одним глотком. При врожденной медлительности это было единственное, что он делал относительно быстро. Он подносил рюмку к заранее открытому рту, улучал момент и резким движением опрокидывал ее в глотку. Эту операцию он повторил во второй и в третий раз. Расплатился и вышел. Снова пересек площадь, постукивая каблук о каблук, чтобы стряхнуть остатки грязи, и направился к дому, где помещалась редакция газеты «Комарка де Коргос», тяжело переваливаясь с ноги на ногу, будто его подталкивал ветер, тащивший по мостовой мертвые листья платанов.
В кабинете Медейроса, редактора «Комарки», было темно и убого: обычный письменный стол из сосны, два-три стула с сиденьями из плетеной соломки, бисерный абажур под потолком и горы газет по углам; пахло пылью, словно летом на сельской дороге.
— Садитесь, прошу вас.
Посетитель сел и, открыв бумажник, вытащил оттуда аккуратно сложенный лист бумаги.
— В следующий номер, если можно. Я заплачу сколько надо.
Медейрос развернул бумагу, ногтем большого пальца разгладил ее на сгибах и начал читать. Читал, удивлялся, все чаще поглядывал на посетителя.
— Сеньор хочет, чтобы я поместил эту штуку в моей газете?
Тот невозмутимо кивнул:
— Именно.
Редактор разгреб на столе бумаги, точно ему стало вдруг тесно, поправил очки на остром носу и, предположив, что не так понял, начал читать сначала. Но нет. Перед ним в самом деле лежала, выведенная зелеными чернилами и не очень твердой рукой, невероятная исповедь.
«Я, Алваро Силвестре, коммерсант и землевладелец Монтоуро, прихожанин Сан-Каэтано, район Коргоса, честью моей клянусь, что всю свою жизнь грабил людей на земле и бога на небе, потому что, еще когда я был церковным старостой, бывало, оставалась кукуруза от пожертвований на святые праздники, а я ее ссыпал в мои амбары.
Спасением души клянусь также, что меня подстрекала дона Мария дос Празерес Пессоа де Алва Саншо Силвестре, моя жена, и я крал везде — у прилавка, на ярмарках, при расчете с работниками, из имущества, принадлежащего брату моему Леополдино, коего являюсь доверенным лицом, продавая сосновую древесину без спроса, и вот теперь, на мой стыд, он возвращается из Африки, и я не могу дать ему честного отчета.
Отпущение грехов пусть начинается с этой моей исповеди миру. Во имя отца, и сына, и святого духа пусть буду я прощен, и да простят меня и все остальные, перед кем я виноват».
Прочтя второй раз, редактор как был, так и остался с открытым ртом. Что субъект слегка округлил цены в своей лавочке, это умещалось у него в голове, что он не побрезговал урвать несколько алкейров кукурузы от излишков какого-то святого — тоже, что, наконец, он реализовал, так сказать, братнину доверенность, продав с полдюжины не принадлежащих ему сосновых делянок, то кто же этого не поймет и кто же этого не сделает, тысяча чертей, если есть соблазн это сделать? Но выложить все на первой полосе газеты, вывернуться наизнанку? Взять в толк такую вещь Медейрос не мог, подобно тому как он не мог бы понять человека, который на его глазах бился головой о гранитную стену.
Он снова взглянул в толстое лицо землевладельца из Монтоуро. Черты неподвижные, сонные. Однако какая-то серьезность в этих малоподвижных глазах, в вялой линии рта, в лениво отвисшей губе, в седине на висках мешала журналисту решить про себя: слабоумный; и при всем том трудно было подойти к этому случаю с иной точки зрения; само собой, он не собирался публиковать его заявление ни под каким видом: дело не так-то просто, тут замешаны третьи лица, субъект может быть и в самом деле не в себе, потом заявится семья, пойдут претензии, опровержения, возня.
— Как я понял, вы желали бы публичного покаяния?
— Желал бы. На первой полосе, буквы пожирнее, если можно.
— А можно узнать, почему?
Посетитель задвигался на стуле. Шляпа лежала у него на коленях, он гладил ее своими белыми толстыми пальцами.
— Надо же когда-нибудь дать отчет богу и людям. Особенно богу.
— Безусловно. К этому нужно быть готовым всегда. А еще?
